Механизатор 82 - Андрей Вершинин

— А если крючок за ил зацепится?

— Значит, поднимешь на палец.

За следующие сорок минут Пашка вытащил четыре штуки.

Мишка — одну и был этим оскорблён до глубины души.

— У тебя место, — объявил он. — Ты на моём месте сидишь.

— Так пересядь.

— Не буду.

Домой шли в четвёртом часу, мокрые до колена, с пятью чебаками и одним окунем в старом ведре. Мишка нёс ведро и рассказывал Пашке, как в шестьдесят девятом на этом самом омуте кто-то поймал сазана, которого не смогли вытащить вдвоём.

Я слушал и думал, что этой речки я, оказывается, совсем не помню.

Я тут рыбачил каждое лето лет до шестнадцати. И вот шёл сейчас по берегу, узнавал каждый поворот — и не мог вспомнить ни одного дня отдельно. Всё слиплось в одно летнее пятно с комарами.

Витьку я застал у его дома, над мотоциклом.

«Ява» стояла на подставке, боком, и Витька сидел перед ней на корточках в трусах и в сапогах на босу ногу.

— Не заводится?

— Заводится. — Витька не обернулся. — Чихает.

— На малых или на всех?

— На малых. Едет — нормально. Отпустишь ручку — глохнет.

Я поставил ведро, обошёл, присел.

— Карбюратор снимал?

— Снимал.

— И чего?

— Ничего. — Витька вытер руку о трусы. — Продул, поставил. То же самое.

Я протянул руку, он посмотрел на мою руку секунду и отдал ключ.

Снял, разобрал, вытряхнул на газету. Жиклёр холостого хода был чистый, а вот в канале за ним сидела дрянь — не грязь даже, а лаковый налёт от старого бензина, тонкий, ровный, его продувкой не берёшь.

— Проволочка есть? Тонкая.

Витька принёс кусок гитарной струны.

Я прошёл канал струной, продул, собрал, выставил винт качества на слух — на четверть оборота от того места, где начинает частить.

Витька завёл с первого кика.

Мотор поймал холостые и держал их ровно, не проваливаясь.

— Хм, — выдал Витька.

Он погазовал, послушал, отпустил. Потом ещё раз.

— Я его две недели.

— Бывает.

Он заглушил, выпрямился и стоял, вытирая руки о тряпку дольше, чем требовалось.

— Ты в клуб вечером?

— В баню.

— А. — Витька кивнул. — Ну да.

Он помялся.

— Слушай. — Он глянул в сторону. — А Раиса Аркадьевна… она когда обратно в Красноярск?

Вот оно что.

— Не знаю. Я ей не докладываюсь.

— Она к тебе в поле приезжала.

— Приезжала. — Я поднял ведро. — Спрашивала, почему я трактор за четыре дня собрал, а не за три.

Витька посмотрел на меня.

Потом хмыкнул и стал зачем-то поправлять зеркало, которое стояло нормально.

— Ладно, — сказал он мотоциклу.

Я пошёл домой, и уже от угла обернулся: Витька всё ещё стоял над «Явой» и крутил это зеркало.

На этом мотоцикле он разобьётся. Ногу ему соберут неправильно, и он потом всю жизнь будет ходить с палкой в сырую погоду. Когда — не помню. Может, через год, может, через десять.

К девяностому, помню, он ездил уже на «Урале» с коляской и возил в этой коляске поросят.

Баню мать топила с четырёх.

К семи она пришла с фермы, влезла первой, пробыла там сорок минут и вышла красная, как варёный рак, в платке, обмотанном чалмой.

— Иди. Только не сиди долго, угар.

— Какой угар, ты её с четырёх топишь.

— Всё равно не сиди.

Она собралась и ушла к Кузнецовым — у них была то ли получка, то ли именины, то ли просто суббота, и бабы там сидели уже с шести, и оттуда через два двора слышно было, как они поют.

Я взял чистое, полотенце и пошёл через огород по доске.

В бане было темно и очень горячо. Свет шёл только из окошка в предбаннике, маленького, в четыре стеклышка, и внутри самой мойки я нашаривал шайку руками.

Я вылил на себя первый ковш и минуты две просто стоял.

Потом лез на полок, лежал там, пока не начинало щипать уши, слезал, окатывался холодной из бочки, снова лез. Веник был прошлогодний, берёзовый, лист с него сыпался, и я всё равно отхлестал себя как следует, потому что после месяца сева иначе нельзя.

Из меня выходила зима.

Я вышел в предбанник совершенно пустой, сел на лавку, накинув полотенце, и налил из бидона квасу. Квас был холодный, кислый и с хреном — мать делала на хрене. От первого глотка вышибло слезу.

В окошке синело.

Дверь открылась.

— Ой.

Людка стояла на пороге предбанника с моим пиджаком, перекинутым через руку.

— Я думала, ты уже.

— Не уже.

— Мамка твоя сказала — ты в бане, я думала, ты давно. — Она говорила очень быстро. — Я пиджак. Он с первого мая у нас висит, мамка ругается, говорит, чужая вещь в доме…

— Заходи, дует.

Она зашла и закрыла за собой дверь.

И встала у этой двери.

В предбаннике было жарко, я сидел на лавке в одном полотенце, и мы оба это понимали примерно одинаково.

— Квасу?

— Что?

— Квасу, говорю. С хреном.

Она взяла кружку обеими руками, отпила и закашлялась.

— Господи, что это?

— Мать делает.

— Это ж не квас, это… — Людка вытерла глаза. — Это ужас какой-то.

— Хороший квас.

— Ужасный квас!

Она смеялась, и от этого у неё стало нормальное лицо, и она наконец отлепилась от двери и села на лавку — на другой конец, аккуратно, положив пиджак себе на колени, как в автобусе.

Пар выходил из мойки через щель под дверью и стоял в предбаннике полосой.

— Жарко у вас.

— Так баня.

— У нас холоднее. У нас батя ещё делал, дед то есть, там потолок высокий, всё вверх уходит. — Она поболтала ногой. — Мамка говорит, перекладывать надо.

Мы помолчали.

Я смотрел на неё сбоку.

Двадцать лет. Волосы после дня работы собраны кое-как, на шее прилипла прядь, ключицы в вырезе платья, и на этих ключицах капли — не пота, а пара, осевшего из воздуха.

Мне шестьдесят восемь лет, и я умер у собственного склада.

Стыдно почему-то не было. Было изумление, тихое и бестолковое, как у человека, которому дали подержать чужое.

— Ты чего смотришь?

— Ничего.

— Ты странно смотришь. Ты всегда