Механизатор 82 - Андрей Вершинин

— Лыткин. — Лапин закрыл шкаф. — Тому, кто их вырвал, сейчас лет шестьдесят пять, и он живёт в Краснодаре у дочери.

Я вышел из конторы в двенадцатом часу, и на улице был такой свет, что я зажмурился.

Вот чего я в той жизни не знал совсем — что на всё это была бумага. Что кто-то сидел и чертил от руки таблицу, где у каждого поля своё расстояние.

Через сколько-то лет этих полей не будет. Часть засеют, часть бросят, и на восьмом, помню, вырастет берёзовый колок метров в двести.

Я закурил и пошёл вниз, к мосту.

Витьку с Тонькой я увидел в четверг, третьего июня.

Я шёл из мастерской с двумя стремянками под мышкой — Гурову для прицепа, обещал ещё в мае, — и на подъёме от моста меня обогнала «Ява».

Она прошла близко, обдав пылью, и я отвернулся, и уже потом, сквозь пыль, разглядел.

Витька вёл. Сзади сидела Тонька.

Она сидела боком, как бабы садятся, держась за него одной рукой за ремень, а другой придерживая на голове платок, и платок всё равно сдуло на шею, и волосы у неё летели назад. И она смеялась.

Не потому, что смешно. Просто ехала и смеялась.

Мотоцикл ушёл на угор, свернул к клубу и пропал, и звук ещё держался в воздухе секунд десять.

Я стоял на дороге со стремянками.

В той жизни я к июлю уже ходил к Тоньке. В той жизни этот мотоцикл ездил мимо неё три года и ни разу не остановился.

Толкнул — и оно поехало. Куда поехало, я знать не мог, и предъявлять теперь было некому и нечего.

Я поудобнее перехватил стремянки и пошёл дальше в горку.

Пыль ещё не села. У поворота стояли гуси Кузнецовых, штук шесть, и смотрели на меня с ненавистью.

— Ну чего, — сказал я гусям.

Гуси промолчали.

У Гуровых во дворе горел горн, хотя было четыре часа дня и жара стояла такая, что рубаха на мне высохла белыми разводами. Степан Егорыч сидел на чурбаке спиной к калитке, Пашка качал мех.

— Стремянки, — объявил я через забор.

Степан обернулся не сразу.

— Клади там.

Я положил их на верстак под навесом и постоял, потому что было видно, что он не в духе, и было непонятно, с чего.

— Егорыч.

— Что.

— Ты кузов когда варить будешь?

— Заварю. — Он поворочал в углях железку. — Ты иди, Петя. Иди-иди.

Пашка на меня посмотрел и качать не перестал.

Я пошёл.

Дома мать выставила на стол сковородку с теми самыми чебаками, жаренными в муке, и я съел их все, вместе с окунем.

От автора: благодарю за внимание к моей книге. Огромное спасибо! Если вам нравится, поставьте, пожалуйста, лайк.

Глава 14

Автобус на райцентр уходил от конторы в шесть, и в половине шестого на площадке перед конторой уже стояли трое.

Людка с чемоданом. Мать её, тётя Нюра, — маленькая, злая с недосыпу. И Клавдия из сельпо, которую никто не звал.

Клавдия пришла давать наставления.

— В общежитии не сиди одна, — говорила она, держа Людку за пуговицу. — Там девки бойкие, они тебя объедут. И в столовой бери первое, не бери одно второе, желудок посадишь.

— Тёть Клав.

— И тетрадку купи толстую. Толстую! Не эти по двенадцать листов.

Людка кивала. Она вообще всё утро кивала и почти ничего не говорила.

Чемодан у неё был фанерный, обтянутый чем-то коричневым, с ремнём поверх замков, и весил он килограммов пятнадцать. Я его подержал в руке.

— Ты чего туда положила?

— Ничего.

— Пятнадцать кило ничего.

— Мамка банки насовала, — сказала Людка в сторону.

— Не насовала, а положила, — отозвалась тётя Нюра. — Там варенье и огурцы. Она их за неделю съест, а потом три месяца будет мне писать, что похудела.

Небо на востоке уже было светлое и совсем без облаков, и по площадке ходила чья-то собака и обнюхивала чемодан.

Автобус пришёл в семь минут седьмого — ЛиАЗ, пыльный, с наклейкой на лобовом.

Тётя Нюра обняла дочь коротко и деловито, как обнимают, когда стесняются. Клавдия обняла долго и с чувством.

Мне досталось четыре секунды у ступеньки.

— Ну.

— Ну.

Она смотрела на меня снизу, потому что стояла на земле, а я на подножке с её чемоданом.

— Петь.

— Что.

— Ничего.

Я занёс чемодан, поставил на полку, вышел. Она поднялась, села к окну и сразу отвернулась, и я видел только затылок и косу.

Автобус тронулся, объехал лужу и пошёл на угор.

— Ну вот, — сказала тётя Нюра.

Она посмотрела на меня — быстро, снизу вверх, оценивающе, — и пошла домой, и это был первый раз, когда мать Людки на меня посмотрела вообще.

Я постоял, пока пыль не села, и пошёл на стан.

До стана было пять километров, идти час, и я всю дорогу шёл и злился на себя за то, что не сказал ничего. Хотя говорить, если разобраться, было нечего: всё уже сказали в бане девять дней назад, и повторять это на площадке при Клавдии было бы глупо.

Сев кончился, и началось то, что в сводках называется скучно, а на деле занимает половину лета: досев кормовых, кукуруза, обработка паров.

Работа спокойная. Ни красных дней, ни ночных смен, ни Лобанова, который бегает и орёт.

И вот в этой спокойной работе я к середине июня обнаружил, что бригада поехала сама.

Началось с ящика.

Я в конце мая притащил на стан железный ящик из-под чего-то, поставил под навесом и сложил туда расходники: шплинты, шайбы, изоленту, проволоку, пару жиклёров, обрезки шланга. Своё. Чтобы не бегать в мастерскую за каждой ерундой.

Через неделю в ящике появилось не моё.

Кто-то положил банку из-под тушёнки с гайками. Кто-то — старый набор щупов. Твердохлеб принёс метчик на восемь, тупой, но метчик.

Я никого не просил.

К десятому июня ящик не закрывался, и Гнидин приделал к нему щеколду, а Дудник повесил замок, и ключ повесили рядом на гвозде, отчего замок потерял всякий смысл, но всем стало спокойнее.

— Так а зачем замок, если ключ висит?

— Так от чужих, — объяснил Дудник.

— От каких чужих?

— Ну от чужих.

С этим я спорить не стал.

Ещё через день ко мне подошёл