Механизатор 82 - Андрей Вершинин

— Слышь. — Он потоптался. — Ты когда масло меняешь, ты сколько льёшь?

— В картер? Двенадцать.

— А я четырнадцать лил.

— Так там больше не входит.

— Входит. — Мещеряков посмотрел в сторону. — Если через край.

Мы с ним потом полчаса разбирались с щупом, на котором риска была стёрта, и я эту риску пробил керном заново.

Он ушёл, ничего не сказав.

А вечером я увидел, как он показывает свой щуп Гнидину.

Двенадцатого июня, в субботу, на стан приехал бензовоз.

Приезжал он раз в три дня — ГАЗ на пятьдесят три, с цистерной, и водил его парень лет двадцати пяти по фамилии Шапкин. Шапкин был человек ленивый и незлой. Он подъезжал, раскатывал рукав, наливал в бочки, давал ведомость, в ведомости расписывались, и он уезжал.

В тот день заправляли Гнидина.

Я в это время лежал под своим ДТ с ключом и слушал, а слушать там было нечего: сначала шум насоса, потом разговор.

— Двести, — сказал Шапкин.

— Двести, — согласился Гнидин.

— Распишись.

Я вылез.

Не потому, что что-то заподозрил. Мне просто надоело лежать.

Бак у ДТ-75 стоит наверху, за кабиной, и в него видно. Я залез на гусеницу и заглянул.

— Гнидин.

— А?

— Ты полный был, когда он приехал?

— Пустой.

— Совсем?

— Ну, на донышке.

Я посмотрел ещё раз.

Бак у него на триста пятнадцать. Долили двести — значит, должно быть чуть меньше двух третей. А там было заметно ниже.

— Шапкин.

Шапкин уже сматывал рукав.

— Чего?

— Прогони ещё раз. Мне интересно.

— Чего интересно?

— Сколько ты налил.

Он остановился и стал очень спокойным.

— Двести. В ведомости написано.

— В ведомости написано, — согласился я. — А в баке сколько?

— В баке я не мерил.

— А давай померим.

Мужики стали подтягиваться.

Мерной линейки у нас, конечно, не было. Была деревянная рейка от опалубки, которую я обстругал, вымочил и разметил ещё в мае — я по ней свой расход считал. Разметка была моя, самодельная, но проверенная ведром.

Я эту рейку принёс и опустил Гнидину в бак.

Достал.

Мокрое пятно кончалось на сто семьдесят восьмом делении.

— Сто семьдесят восемь, — прочитал я вслух.

Стало тихо.

— Твоя рейка врёт.

— Может. Давай на твоей цистерне померим, у тебя метршток есть.

Метршток у него был, и таблица на цистерне была, и мерить он отказался.

— Мне ехать надо.

— Так езжай.

Он уехал.

А ведомость Гнидин не подписал — стоял и держал её в руке, как будто она горячая.

К вечеру на стане обсуждали только это.

Разница выходила двадцать два литра с одной заправки. Мишка тут же посчитал вслух и сбился, потом посчитал ещё раз и получил другое, и мужики стали спорить.

— Погоди. Двадцать два — это с одного. А нас тут сколько?

— Двенадцать.

— И через три дня опять.

— Так это ж…

— Так это ж бочка в неделю, — закончил Дудник.

— Больше.

— Сколько?

— Не знаю точно. Считать надо.

И считать я вслух не стал, хотя посчитать мог, потому что дальше начиналось то, чего мужикам знать не надо было раньше времени, а мне надо было подумать.

Двадцать два литра недолива — это, вообще-то, не обязательно воровство. Солярка на жаре расширяется. Утром на нефтебазе Кузьмин принимает холодное, из подземной ёмкости, а к обеду в цистерне на солнце оно уже другое. Не помню коэффициент, что-то около одной сотой доли процента на градус — врать не буду, я его в жизни не помнил и сейчас не помню. Но на двадцать градусов разницы получалось около полутора процентов.

Полтора процента от двухсот — это три литра.

А не двадцать два.

— Петь. — Мишка сидел на корточках у ящика. — Ты чего молчишь?

— Думаю.

— Так а что думать? Он ворует.

— Он развозит.

— Ну.

— Он развозит то, что ему налили. — Я вытер руки. — А сколько ему налили — мы не знаем.

Мишка помолчал, соображая.

— Кузьмин, — выговорил он и оглянулся.

Оглянулись все.

Оглядывались они в чистом поле, где на два километра не было ни одного человека.

— Никто никуда не идёт.

— А чего тогда?

— Меряем.

— В смысле?

— В прямом. Приезжает — меряем. Не сходится — не расписываемся. — Я поставил рейку к столбу. — Пусть сам объясняет, где у него делось.

Гнидин почесал шею.

— А он скажет — рейка твоя левая.

— Пусть привозит свою. — Я пожал плечами. — Мне-то что. Мне лишь бы мерили.

Рейку за неделю сделали ещё три штуки.

Их выстругал Твердохлеб — он вообще всё выстругивал, у него руки без дела не сидели, — а размечали мы вдвоём, ведром на десять литров, и я четыре раза пересчитывал, потому что разметить рейку по мерному ведру не так просто, как кажется: бак у ДТ не цилиндр, он с наклоном.

К семнадцатому июня рейка была на каждом втором тракторе.

Шапкин стал приезжать раньше, по холодку.

А потом он привёз с собой Кузьмина.

Кузьмина я до этого видел раза два, издали.

Он оказался мужик лет пятидесяти, плотный, в чистой рубашке и в кепке, надетой ровно, и разговаривал он приветливо.

— Лыткин? — Он подошёл, протянул руку. — Здорово. Ты, говорят, у нас теперь керосин меряешь.

— Меряю.

— Молодец. — Кузьмин кивнул. — Правильно. Учёт — дело хорошее.

Он стоял и улыбался, и рука у него была сухая и крепкая.

— Ты рейку свою покажи.

Я показал.

Он взял её, повертел, посмотрел разметку на свет и хмыкнул.

— Самодел.

— Самодел.

— А у меня, вон, метршток с клеймом. — Он вернул мне рейку. — Ты какой считаешь правильнее?

— С клеймом.

— Правильно. — Кузьмин был очень доволен. — Так вот и меряй с клеймом. Я Шапкину скажу, он будет при вас показывать. И расписываться будете по нему. Идёт?

— Идёт.

— Ну и всё. — Он развёл руками. — А ты воду мутишь. Пришёл бы ко мне, я б тебе сам всё показал.

— Приду.

— Вот и приходи.

Он ещё постоял, поговорил с мужиками про