Герой поневоле - Николай Бирюздин

Вторая дощечка — та, со спёкшейся жилой, — так и лежала в сундуке, и я, собираясь, подумал было взять её: если жена наследника хочет посмотреть на человека с дощечкой, логично показать и дощечку. Потом представил, как достаю из кармана сгоревшую деревяшку при особах царской крови, и оставил её лежать. В прежней жизни я тоже не носил на переговоры бракованные образцы, даже по просьбе заказчика.

Я пришёл после вечерни. Скамья стояла на прежнем месте, под липами, и принц сидел на ней в том же пледе, только гитары при нём на этот раз не было. Анна стояла за спинкой скамьи, положив на неё руки, и смотрела, как я иду по дорожке. Шагах в тридцати, у куртины с последними астрами, наклонилась над цветами женщина в светлом, спиной ко мне.

На его «Катя» она выпрямилась и пошла к нам.

Я узнал её раньше, чем увидел лицо, — по походке. Она шла, чуть выворачивая носки, и на ходу левой рукой поддёргивала правый рукав, как поддёргивала его всегда, когда рукава были длинноваты, а длинноваты они были всегда, потому что она покупала на размер больше. Я знал эту походку восемь лет. Я узнал бы её на видеозаписи с камеры наблюдения, сверху, в толпе.

Потом она подняла голову, и я увидел лицо.

Хорошо, что я шёл. Идущему человеку есть чем заняться: переставлять ноги, держать спину, смотреть под ноги на гравий. Я переставлял, держал и смотрелся, и дошёл до скамьи, и поклонился принцу, как полагалось, и всё это время в голове у меня работало одно-единственное соображение, на какое хватило мощности: если выяснится, что её зовут Людмила — совсем плохо.

— Моя жена, — сказал Александр. — Екатерина.

К счастью, её звали Екатериной.

* * *

Это была она. Не похожа — она: тот же разрез глаз, чуть книзу к вискам, та же родинка над верхней губой справа, та же привычка, здороваясь, наклонять голову к плечу. Даже рост — Людка была мне по подбородок, а этому телу, на полголовы ниже прежнего, она приходилась ровно по глаза. Память, которой я так гордился, сработала без запинки и без жалости. Выложила всё, до подробностей, и не оставила ни одной щели, куда можно было бы спрятаться.

Я стоял и повторял про себя то, что повторяют в таких случаях: это не она, просто похожа; она замужем за принцем. Не смотри.

Не смотреть я не мог — это было бы грубостью. Я смотрел ей в лицо, вежливо и недолго, и считал астры у неё за спиной. Астр было четырнадцать.

— Александр рассказывал, — сказала Екатерина. — Про ваш светильник.

Голос был другой.

Я ухватился за это, как хватаются за поручень. Людка говорила быстро, по-московски съедая окончания, и в голосе у неё всегда был смешок, даже когда она ругалась, — особенно когда ругалась. Эта говорила медленно и выговаривала каждое слово до конца, с лёгким нажимом на гласных: язык был выученный, выученный хорошо, но поздно. И смешка в голосе не было. Было внимание.

— Рассказывал, что он сгорел, — добавила она. — Мне было жаль.

— Он и должен был сгореть, ваше высочество. Это в нём самое честное.

— Почему?

Вопрос был задан всерьёз, и от этого стало легче: всерьёз я отвечать умел. Я объяснил про унимающее — коротко, в три фразы, на манер пояснительной записки к заказу: изделие без четвёртого компонента работает один раз, отдача не гасится, жила спекается. Она слушала, не перебивая, и в середине объяснения поправила на муже плед — не глядя, одной рукой, — и Александр так же не глядя перехватил её руку и подержал. Потом отпустил.

Людка никогда не поправляла на мне ничего. Она поправляла меня.

— Значит, вам нужно это — унимающее, — сказала Екатерина, когда я закончил. — Оно дорогое?

— Я не знаю, почём оно. Я ещё не знаю, что это такое.

— Он ни у кого ничего не просит, — сказал Александр жене с удовольствием собственника. — Я тебе говорил. За две недели — ни у кого ничего. Здесь так не делают.

— Здесь так не делают, — согласилась она и посмотрела на меня ещё раз, уже иначе — дольше.

— Александр говорит, вы после болезни учили всё заново, — сказала она. — Дом, людей, столицу.

— Так, ваше высочество.

— Я тоже учила. В семнадцать лет, с переводчиком, который переводил не всё. — Она сказала это без жалобы, сухо, на манер справки. — Хуже всего было не слова. Хуже всего — когда все знают, как надо, и никто не объясняет, потому что это само собой. Вам это знакомо.

Это не было вопросом, и я не стал отвечать. Она и не ждала.

— Проходит, — сказала она. — Года через два перестаёшь замечать. Потом замечаешь, что не замечаешь.

— Сгоревшую вы сохранили? — спросила она после паузы. — Жилу.

— Сохранил. Обе.

— Зачем, если она сгорела?

— Чтобы знать, как она сгорает. Где спекается раньше — у камня или у кости. Это тоже сведения, ваше высочество, и достаются они дороже прочих.

— Анна, — позвал Александр через плечо, не оборачиваясь, — ты говорила, что он странный. По-моему, он просто бережливый.

— Одно другому не мешает, — сказала Анна.

Это было первое, что она произнесла за вечер, и произнесла она это ровно, не мне и не ему — куда-то в липы.

Анна за спинкой скамьи молчала дальше. Я помнил о ней всё это время, как помнят о включённом приборе, и почти не смотрел в её сторону — сил смотреть хватало только в одну. Один раз всё же взглянул, когда Екатерина спросила про жилу, и увидел, что Анна смотрит не на невестку, которая спрашивает, а на меня, который отвечает, — и что она отметила положение моих рук. Руки я держал за спиной, сцепив, потому что иначе они делали лишнее.

* * *

Сели. Александр усадил меня рядом, на край, где в прошлый раз сидел я, а Екатерина села с другой стороны от него, и между нами оказался он — худой, в пледе, довольный. Анна осталась стоять за спинкой.

Говорил в основном он. Лекари наконец разрешили ему гитару на час в день, и это было первое разумное решение, принятое лекарями за месяц. Плошки на карнизах догорели, и город перестал пахнуть маслом. В субботу у него музицируют — немного, десять человек, — и чтобы я пришёл, потому что там будут люди, которые полезны, а он меня