Герой поневоле - Николай Бирюздин

— Он шутит, — сказала Екатерина. — Отец так не говорил.

— Отец так думает. Это хуже.

— Он так не думает. — Она сказала это спокойно, без нажима. — Он боится за тебя. Это другое.

Александр посмотрел на неё, и я впервые увидел, как он выглядит, когда не шутит.

— Нас поженили по договору, — сказал он мне через минуту, уже снова легко. — Мне было семнадцать, её привезли с двумя сундуками и переводчиком. Переводчика отослали через год за ненадобностью. Это лучшее, что сделал тот договор, и единственное, что в нём было написано правильно. Остальное — про пошлины на лес и про то, кому отходит какой-то остров, — пересматривали уже дважды, а этот пункт не трогают, потому что он единственный, который работает.

— Договор писали не для этого, — сказала Екатерина.

— Все договоры пишут не для этого. А выходит иногда вот так.

Я слушал и кивал в нужных местах. Кивать было легко — в нужных местах я кивал всю прежнюю жизнь. Трудно было другое: не смотреть, как она слушает мужа. Она слушала, чуть наклонив голову к плечу, и поправляла волосы за ухо указательным пальцем — тем движением, которое я знал лучше собственного почерка. И всё, что в этом движении было, принадлежало не мне и не ей: оно принадлежало женщине, которая собрала чемодан за один вечер и сказала, что со мной ничего не происходит. Эта, рядом с принцем, собирать чемодан не собиралась. Эта сидела прочно, на своём месте.

И ещё она была добрая. Это я понял не сразу, а к середине разговора, по тому, как она дважды, не меняясь в лице, свела на нет его шутки об отце и о лекарях — не обрывала, а убирала из них яд, — и он это принимал. У Людки яд был её собственный, и она им гордилась.

Значит, не она. Значит, просто лицо.

Лицо смотрело на меня, когда я что-нибудь говорил, и я говорил через слово в слово, потому что в остальные слова не попадал.

* * *

— У меня к вам просьба, — сказала Екатерина, когда Александр, закашлявшись, махнул лакею и тот подошёл с питьём. — Без него.

Она сказала это негромко, поверх его головы, пока он пил, и это было не тайной от мужа — он слышал и не возражал, — а просто тем, что говорят женщины, когда мужчина занят кашлем.

— Слушаю, ваше высочество.

— Он будет звать вас. На музыку, в парк, куда придётся. Он любит людей, с которыми ему легко, а таких у него здесь — двое, и оба служат. — Она помолчала. — Приходите. Даже когда некогда. Ему нужно, чтобы кто-нибудь приходил не по должности.

— Я приду.

— Знаю, что придёте. Прошу я о другом. — Она посмотрела на меня прямо, и это было как раз то, чего я старался избежать весь вечер. — Я прошу: когда он скажет глупость — не соглашайтесь. Все соглашаются. Ему это вредно.

Я хотел сказать, что не соглашаться — это, пожалуй, единственное, что я умею надёжно, и что за это умение мне в той жизни дважды не продлили контракт. Вместо этого я сказал:

— Хорошо.

Она кивнула — коротко, по-деловому, — и повернулась к мужу, и рука её легла на его запястье поверх пледа, проверяя, не горячий ли, — так она проверяла у меня лоб, когда я болел гриппом в четырнадцатом году и лежал, по её словам, «как пострадавший».

Я встал, потому что сидеть было уже нельзя.

— Уходите? — спросил Александр, отрываясь от чашки.

— Арифметика завтра с восьми, ваше высочество. Я и так отстал на два занятия.

— Безмагический с дощечкой отстал по арифметике, — сказал он жене. — Запиши, это надо запомнить. В субботу, Воротынский. Не вздумайте не прийти.

Я поклонился обоим — в этот раз правильно, обоим по чину, ошибок с поклонами на сегодня было уже достаточно — и только тогда, распрямляясь, встретился глазами с Анной.

Она стояла за спинкой скамьи там же, где стояла весь вечер, и руки её лежали на спинке так же, как в начале. Но смотрела она не на брата и не на Екатерину. Она смотрела на меня — и продолжала смотреть ещё секунду после того, как я её увидел, не отводя глаз и не меняясь в лице, как смотрят на человека, которого застали у чужого стола с чужой ведомостью в руках.

Потом она отвернулась к брату и что-то сказала ему про плед.

Я пошёл по дорожке, не оглядываясь, и оглянулся у поворота. Скамья стояла на месте; принц смеялся, Екатерина поправляла ему ворот, лакей в синем держал чашку. Анна смотрела мне вслед.

* * *

До общежития от парка было семь минут, и я прошёл их за двадцать, потому что дважды останавливался — ни для чего, просто стоял. Первый раз у лекарского корпуса, где в окне второго этажа горела лампа и кто-то ходил за занавеской взад и вперёд, и я стоял, пока не сообразил, что это, скорее всего, её окно, и тогда пошёл дальше быстрее, чем следовало. Второй раз — у штабеля досок, где кот сидел на верхней доске и смотрел на меня сверху, как в первый день. Кота я не тронул.

Люди из прежней жизни попадались мне здесь и раньше. Южные братья дышали в два носа в точности как сосед по вагону метро; Теодор отвечал на вопросы, как отвечала на них налоговая. Это были рифмы. К рифмам привыкаешь: мир везде устроен из одного и того же, и закупщик с хорошей памятью видит это быстрее других.

Это была не рифма. Это был оригинал. С родинкой.

Я шёл и раскладывал, потому что раскладывать — это единственное, что я умею делать, когда ничего сделать нельзя. Первое: совпадение лиц бывает. Двойники — известное явление, на семь миллиардов человек у каждого где-нибудь есть второй. Правда, семи миллиардов здесь не было, и двойник нашёлся не где-нибудь, а на скамье у наследника престола, в двух шагах от тела, в которое меня занесло обрядом. Это не совпадение, это издевательство с хорошо поставленной режиссурой. Второе: если это не совпадение, то кто-то это устроил, и тогда список подозреваемых у меня короткий — один человек в шляпе, который не лжёт, но умалчивает. Третье: спросить его об этом означало показать ему всё — и Людку, и чемодан, и миску с рыбой, — а показывать ему это я не хотел. Не потому, что