Хранитель Замка. Том 2 - Виктор Молотов

Я лишь покачал головой.

Хотя в чём-то бригадир был прав. На его весах всё сходилось: минус одна сущность, минус одна строка забот, коих в этом замке немерено. Чистая бухгалтерия.

У остальных весы были устроены иначе.

Краев так и стоял у своего табурета с каской в руках. Видеть он мог только вспышку и упавшую книжку, и продолжал молчать. Хотя глаза его стали шире.

Альбина с каменным выражением лица застыла. Непривычно было видеть её такой: обычно она не может устоять на месте.

Конрад стоял у стены по стойке караула. У военных на такие случаи есть готовая форма, и рыцарь нёс её молча.

— Последний раз добровольный уход я видела почти триста лет назад, — Эльза сказала это, глядя туда, где растаяли искры.

Мы все придвинулись ближе, не сговариваясь. Даже Мартин встал у края двора.

— Моя дальняя родственница гостила тогда в замке целое лето, и свадьбу её внучки играли здесь же, в главном зале. С ними приехала гувернантка. Старая, из тех, что остаются при семье и после того, как выросли дети. Своих у неё не случилось, чужие стали своими. Умерла она от старости и от болезни, в своей постели, в окружении семьи.

Эльза помолчала.

— Никто к её смерти руку не прикладывал. В отличие от наших.

И она оглядела Конрада, Мартина, Генриха Карловича.

Пауза висела длинная. Где-то на лесах перекликалась бригада, у ворот хлопнула дверца машины, и обычные звуки стройки шли мимо нашего круга, не задевая его.

Я стоял очень тихо и складывал услышанное в копилку.

Фраза была брошена вскользь, на выдохе, и весила она больше всей моей дефектной ведомости. К чьим смертям здесь прикладывали руку? Полицмейстер, умерший, по его словам, от дурной привычки? Рыцарь? Палач?

— Обычно после таких смертей уходят сразу, — Генрих Карлович откашлялся и увёл разговор в сторону. — Но ваша гувернантка, помнится, вы говорили, задержалась. Почему?

— Дождалась свадьбы внучки. — Эльза улыбнулась, и чашка в её руке замерла. — Не родной, разумеется. Той девочки, которую она вырастила первой, а потом растила её дочь. Гувернантка хотела увидеть, что малышка выходит за достойного человека. Мы смотрели вместе. Она стояла у колонны, там, где стояла бы родная бабушка, и улыбалась.

Лицо графини менялось на глазах. Воспоминание трогало её до глубины всего, что осталось у неё после смерти, и на секунду мне показалось, что Эльза сейчас заплачет.

— Зал был убран лентами, я помню каждую. Невеста надела медальон, тот, который гувернантка подарила ей на первый зуб. И когда медальон блеснул у свадебной арки, старушка у колонны выпрямилась. Впервые за годы посмертия.

Эльза перевела дыхание, которого у неё не было. Хорошая актриса.

— Свадебный ритуал прошёл. Молодые поцеловались. Она прикрыла лицо руками, вот так… — Графиня подняла свободную ладонь к лицу и опустила. — И золотистая вспышка.

Механика сошлась и здесь. Похороненные кости. Вынутый узел. Ни долгов, ни клятв. Ефима ничего не держало, и утренний свет был не смертью. Он был расчётом, закрытым до копейки.

— Понял, — тихо сказал я. — Она ушла, потому что больше её ничто не держало.

Эльза кивнула.

Альбина открыла рот. По глазам я видел вопрос, который в ней созрел: а вас, Эльза? Вас-то что держит, всех вас?

Я качнул головой, коротко, только для неё. Помощница закрыла рот и опустила взгляд.

Вопрос был правильный. Именно поэтому задавать его сегодня было нельзя.

— Значит, это дама была? — уточнил Степаныч, уловивший только мой ответ призракам. — Призрак, который ушёл?

— Это долгая история, — сказал я.

— У вас тут других не водится, — рассудил бригадир. — А книженца тогда чья? — Бригадир кивнул на сборник у меня в руках и нахмурился.

Сборник анекдотов явно вызывал у него сомнения в даме.

— Это же память о нём… — тихо сказала Альбина и осеклась.

— О нём? Так всё-таки не дама?

— Не дама, — подтвердил я.

Я оглядел призраков, потом помощницу. Вопрос был общий: есть ли у кого-то претензии на эту книжку.

Все помотали головами. Литературы в библиотеке хватало, а этот том принадлежал одному читателю, который распорядился им сам.

— Почитать-то можно? — спросил Степаныч.

Я протянул ему сборник.

— Потом вернёшь в библиотеку. И листы не вырывать. Я проверю.

— Да ладно, ладно.

Бригадир полистал, зацепился глазом, хмыкнул.

— Прикольная книженция. Раньше и правда лучше шутили. Вот, слушайте.

Он отставил книжку на длину руки и зачитал:

— Идёт стройка. Рабочий бегает с пустой тачкой туда-сюда с бешеной скоростью, весь в мыле. Прораб его ловит: «Петрович, ты чего с пустой-то носишься?» А тот отвечает: «Начальник, сроки так горят, что даже песок насыпать некогда!»

Альбина фыркнула. Потом рассмеялась в голос.

Я тоже усмехнулся. За тридцать лет я лично знал троих прорабов, которые ответили бы именно так.

Сборник продолжал работу хозяина. Смех над этим двором стоял и без него. Это радовало.

— После бригадира — мне дайте почитать, — подал вдруг голос Краев. — Если можно.

Все обернулись. Старик смотрел на сборник в руках Степаныча.

— Я его смех слышал. Через стену, по ночам, ещё при Льве. Хочу теперь знать, над чем он смеялся.

Я кивнул. Очередь на тысячу анекдотов открылась, и правильно.

— Внесу в формуляр, — негромко пообещал Генрих Карлович. — «Выдано бригадиру. Под честное слово. Далее по списку».

Степаныч сунул сборник во внутренний карман, к дезактиватору, кивнул всем сразу, хоть и не осознавая этого, и захромал к лесам. Через десять шагов он открыл книжку на ходу.

Через двадцать — хмыкнул.

Рабочий день продолжался, и сборник Ефима вышел на первую смену без хозяина.

* * *

С дворцовым бригадиром я договаривался долго. Не одну неделю, как самоуверенно обещал Альбине, а целых две.

Пётр Игнатьевич торговался с перерывами на «посоветоваться с ребятами», и каждый заход я встречал одними и теми же цифрами. На исходе второй недели цифры победили. Прогноз мой сбылся ровно наполовину, всё-таки чужое упрямство сметой не измеряется.

За те же две недели Степаныч доделал и сдал мне западную башню.

Принимал я её два часа. Швы, стропила, водоотвод, я искал придирку из принципа, потому что приёмка без замечаний расслабляет исполнителя.

— Ну? — спросил Степаныч на выходе.

— Замечание одно. Не к чему придраться.

Старая