Фантастика 2026-138 - Анастасия Макарова

грозен, а взгляд будто пронзал меня насквозь. Я огорчила повелителя, я это понимала, но и он бесконечно обескураживал меня своим равнодушием. В конце концов, речь шла о дочери его любимого сына, о названом брате и верном спутнике! Оставался бы Один столь же спокоен, если бы пострадал Тор или — я боялась об этом даже подумать! — Бальдр. — Правда у каждого своя, и задача повелителя побеседовать с каждой из сторон, учесть все побуждения и обстоятельства и вынести взвешенное решение. Для того и создан тинг. Я понимаю твою истину, но ты ослеплена болью и горем и сама не ведаешь, что говоришь. И я не могу ограничиться лишь ею. Ты должна принять, что я не смею призвать к ответу жену верховного бога, не имея исчерпывающих доказательств и причин…

— Но… — попыталась возразить я, однако Всеотец гневно и резко вскинул руку вверх, призывая меня к безмолвию, и его немой приказ я не была вольна превозмочь, а оттого лишь сердито и презрительно сжала губы.

— Замолчи, Сигюн! Что ты в свои года можешь знать о справедливости, о рассудительности?! — повысил голос мой собеседник, и где-то вдалеке, в глубинах хмурого неба вновь сверкнула яркая молния и тут же растворилась среди грозовых облаков. — Ты ещё слишком молода и горяча, — уже мягче продолжал Один, протянув ко мне руку в примиряющем жесте, от которой я бессознательно отпрянула и замерла на более чем почтительном расстоянии. — Не спеши казнить без суда…

— Локи едва не был убит, а виновный упивается своей безнаказанностью! — теряя самообладание, вскричала я, наконец. Сердце в груди билось всё быстрее, сильнее, разгоняя горящую кровь по жилам, согревая похолодевшие от злости кончики пальцев, заставляя алеть от негодования бледные щёки. — Такова Ваша рассудительность?.. Подвергать бога огня гневу и расправе Тора по первому, ничем не подкреплённому подозрению, но выгораживать чужестранку, у которой есть причина для ненависти и мести, есть предлог, и время, и оружие, и сообщники!

— К моему прискорбию, Лофт не раз давал повод усомниться в себе, сколько бы я ни предупреждал его, сколько бы ни пытался оградить от порока, и его каверзные дела говорят сами за себя. Бог обмана заслужил соответствующую репутацию своими поступками, каждый из которых был его личным выбором. И мы оба знаем, что и в последний раз он не остался непричастным, хотя ты, Сигюн, казалось, могла бы вразумить своего сумасбродного супруга! — губы мои оскорблённо дрогнули, и в один миг мне показалось, что я вот-вот заплачу — так ранила меня резкость того, кому я больше всех остальных доверяла. Однако обида и гордость помогли мне сдержаться, запереть слабость глубоко внутри себя, раздавить её, уничтожить. Один, между тем, продолжал:

— Не вынуждай меня быть с тобой жестоким, дитя моё… Опомнись, усмири разрушительную страсть, что прожигает тебя изнутри. Скади скоро покинет Асгард и вместе со своим мужем спуститься в Мидгард, останется в Ноатуне, и ты долго не увидишь ту, что тебе столь неприятна. Тогда гнев пройдёт, и, взглянув на случившееся ясным взором, ты поймёшь, справедливы ли твои нынешние обвинения. Не совершай опрометчивых поступков подобно своему супругу.

— Вы правы, Всеотец, я не знаю, что такое справедливость… — опустив дрожащий от собирающихся слёз взгляд к подолу платья, вполголоса произнесла я — почти послушно, почти побеждённо. Шероховатая ладонь спутника легла на моё лицо, тепло обнимая щёку. Но я не собиралась покориться судьбе. Желать от меня покорности было слишком поздно! — Но я знаю, что такое несправедливость. Несправедливость, когда мудрый повелитель остаётся глух к мольбам и голосу разума, слеп к свету истины и покрывает убийцу и лжеца, что, ведомый своей безнаказанностью и самонадеянностью, будет предаваться одному и тому же пороку снова и снова. Я боялась признаться себе, что мой отец бывает малодушен и позорно непреклонен, но теперь я понимаю, что это не его вина! Я вижу, в ком корень зла! — и, не дожидаясь ответа, я коротко поклонилась, после чего круто развернулась и стремительно направилась прочь из чертога Одина, пылая от гнева и чувства оскорблённой справедливости. Меня бросало из стороны в сторону, словно в лихорадке, и я совершенно более не владела собой. Небеса за моей спиной сотряс оглушительный раскат грома, словно знак бессильной ярости старейшего из богов. Что же, в моей душе в тот час бушевала не менее страшная и разрушительная буря.

Стоит ли говорить, в каких расстроенных чувствах я вернулась в родные чертоги? Беседа с Одином не только ничуть не пролила свет на моё безнадёжное положение, но и ещё сильнее смешала все мысли. Меня не покидало ощущение, что лучший из богов поступил малодушно, подобно Браги, скрывшись за красивыми, но пустыми словами о справедливости, что для каждого своя. Однако, что сходило с рук своенравному возвышенному стихоплёту, не могло быть прощено мудрому рассудительному владыке, который и должен был устанавливать справедливость, единую для всех! Я пребывала в таком отчаянии и растерянности, что никого не могла видеть.

Очень грубо отослав приближённых прочь, я сидела на постели рядом с почти бездыханным телом мужа и держала его ослабевшую кисть. Мне было решительно непонятно, как действовать дальше. Я испробовала все способы, умоляла о помощи, даже грозила расправой, но всё это было лишь мимолётным проявлением слабости, глупым и смешным. И теперь я не могла ни заплакать, ни закричать, мной овладело страшное безразличие, уже не слабость и не горе, а холодность. Казалось, моё сердце загрубело, и теперь ничто не трогало его. Так я провела долгий, нескончаемо длинный день, отложившийся в моей памяти как один из самых худших и страшных. День, когда что-то очень важное угасло во мне.

А поздним вечером, едва не слившимся воедино с ночью, в двери покоев нерешительно постучали. Я поднялась со своего места, где провела почти без движения несколько часов, оступилась, чуть не упала, затем всё же сумела выпрямиться и, наконец, впустила незваного гостя. Им оказался один из молодых и расторопных слуг. Мальчик боязливо осмотрелся, быстро поклонился и замер в растерянности. Я нетерпеливо подозвала его к себе. Поколебавшись, он подошёл ближе.

— Простите за беспокойство в столь поздний час, госпожа, — голос его дрожал, будто тотчас своими руками я могла отсечь ему голову. Неужели я так изменилась за последние дни, что начала вселять слугам ужас наравне со своим темпераментным супругом?.. Оглянувшись назад, я с горечью понимала: да, это так. Я настолько растворилась в своём горе, что не замечала никого вокруг, подчас становилась жёсткой, резкой, совершенно несносной. Я теряла рассудок, а вместе