Федор Годунов 1-6 - Иван Алексин

— Не должны были, мы из перелеска их углядели. Половина уже спешилась да на лёд коней ведёт, остальные на том берегу кружат.

— Висла — река капризная— заметил, хищно прищурив глаза, Вишневецкий. — У неё и в январе в полынью угодить можно. Если навалиться большим числом, когда басурмане на этот берег переправятся, то они все скопом обратно на лёд выскочат. А там уж, как Господь рассудит.

— Тогда бить по тем, кто на берегу останется, — согласился я с не высказанным предложением гетмана. — Пошли пару своих хоругвей, пан Михаил. Пускай за недавний разгром посчитаются. Только скажи, чтобы следом за басурманами через реку не совались. Провалится татарва под лёд; туда им и дорога, нет, пускай уходят.

Вишневецкий кивнул и, не тратя слов, поворотил коня, выкрикивая на ходу команды. Я лишь покачал головой, смотря вслед скрывшемуся за холмом отряду.

Вот же, шалопут. Самому-то зачем было в сечу лезть? Как-никак, великий коронный гетман теперь, а не абы кто. Вот с кем бы Подопригора общий язык нашёл. Но бравый генерал уже, наверное, в своём имении под Москвой лежит да полученные под Ригой раны под бдительным присмотром жены, залечивает.

Долго ждать не пришлось. Дробный стук копыт, затихший было вдали, вскоре сменился треском пистолетных выстрелов и рёвом сотен глоток, а затем раздался резкий треск, хорошо слышимый даже на расстоянии и следом донеслись дикие крики тонущих в полынье людей и отчаянное, рвущее душу, ржание лошадей.

— Всё же треснул лёд, — дохнув морозным паром, размашисто перекрестился Никифор.

— Треснул, — согласился я и, вспомнив полуслепого старика посреди пепелища, сухо добавил: — Не свезло лошадям.

Когда я подъехал к переправе, всё было кончено. На берегу в побуревшем от крови снеге лежало чуть больше десятка тел, тех, кто был застигнут врасплох и не успел развернуть коней обратно к реке. На льду, ближе к середине Вислы, чернела полынья — огромная, неровная, с обломанными краями, и ней ещё кто-то барахтался, цепляясь за кромку, но как-то вяло, явно уже смерившись с неизбежным.

— Всё по-моему вышло! — оглянулся Вишневецкий, вытирая саблю пучком снега. — Сами провались. Кинулись обратно на реку все разом, когда мы налетели, вот лёд и не выдержал. Кто в воду ушёл — тем уже не спастись, мороз да течение своё дело сделают.

— Много за реку ушло?

— С полсотни. Может, чуть больше.

— К Кантемир-мурзе теперь поскачут, — нейтральным голосом заметил Радзивилл. — А тот уже туркам о нашем появлении сообщит.

— Можно подумать. что они раньше о том не знали, — пожал я плечами. — Не зря Мурад-паша к нам навстречу от Люблина двинулся. В плен хоть кого-нибудь взяли, Михаил Михайлович? — спросил я, впрочем, не очень надеясь на положительный ответ.

— Двоих, — кивнул гетман в сторону десятка всадников, столпившихся в сторонке у берега. — Один, сразу видно, что дурной, можно глотку резать, а вот другой, похоже, что десятник. С этим и потолковать можно.

— Так первого пускай, и режут, — окаменел лицом Радзивилл, — но только медленно, без спешки, на глазах у другого. Глядишь, разговорчивей станет. И костёр пусть разведут. Калёное железо язык вернее развяжет.

Я отвернулся, сдерживая возражения. Вроде не первый год в этой эпохе живу и в пыточную людей не раз посылал, а привыкнуть никак не могу. Хоть уши затыкай и, куда глаза глядят, беги. Нельзя. Этакой слабости поляк с литвином не поймут. Ославят потом на всю Европу, не отмоешься. Ладно. Будем надеяться, что степняк из себя стойкого борца за идею изображать не станет и сразу всё, что знает, выложит. А там только знак подать, и прирежут по-быстрому.

— Времени нет, здесь долго стоять, — отрезал я, как можно суровее нахмурив брови. — Солнце скоро к закату клониться начнёт, а мы в дороге. Пусть притащат сюда басурманина. Не станем молчать — свезло ему, быстро умрёт, нет — с собой прихватим и уже на привале, не спеша, вдумчиво потолкуем.

Ждать долго не пришлось. Связанного татарина быстро приволокли два дюжих ратника, поставили на колени, положив руки на плечи.

— Мда, — протянул я, рассматривая неказистый доспех, явно собранный из чего попало: старую кольчугу, порванную под мышкой и связанную сыромятным ремнём, надетый поверх неё засаленный, кожаный куяк с нашитыми железными пластинами, стёртые до блеска кожаные наплечники. — Это точно десятник? У меня тати на дорогах побогаче броньку носят.

— Сказывает, что десятник, — брезгливо скривил губы Вишневецкий. — Ежели сбрехал, ему же хуже будет.

— Посмотрим, — ответил я, вдыхая морозный воздух и заговорил по-татарски, буравя пленника взглядом: — Ты сегодня умрёшь. Это неотвратимо и здесь уже ничего нельзя изменить. Но ты ещё можешь сам выбрать; какой смертью тебе умирать. Здесь, быстро, под ножом одного из моих воинов или чуть позже, визжа и корчась под раскалённым железом.

— Я буду говорить, паша, — затряс татарин жидкой бородёнкой. — Всё, что знаю, скажу.

Я мысленно фыркнул, сомневаясь в глубине познаний пленника. Эх, если бы не пропавшие где-то в лесах, отправленные на разведку отряды. Вот когда Подопригору добрым словом вспомнишь!

— Кто у вас старший? Куда шли? Где войско серидара Мурад-паши?

— Я из чамбула Девлет-аги, господин. Нам было велено Кантимир-пашой предать все окрестности огню и сообщить, если встретим войско неверных.

— Уже встретили, — хмыкнул Никифор.

— И сообщили, — добавил я, бросив взгляд на вытоптанный копытами снег на другом берегу. — Где турецкое войско? — повторил я свой вопрос. — Далеко отсюда?

— Навстречу тебе идёт, паша, — плоское лицо степняка оскалилось в хищной улыбке. — Если здесь ждать станешь, дня через три появятся, побежишь — чуть позже догонят.

— Ах ты, нехристь поганый! — начал слазить с коня Никифор. — Это государь побежит⁈ Да я из тебя всю душу сейчас вытрясу!

— Погоди, Никифор, — остановил я того. — Последний вопрос. Сколько у Мурад-паши воинов в войске?

— Да кто же о том знает, паша? — явно растерялся от заданного вопроса десятник. — А я и считать толком не умею. Скажу только, что столько воинов в одном месте я в жизни не видывал. В походе идут, земля дрожит. Много! Очень много!

Много. Много — это сколько угодно может быть. Под этакое число и десять, и сто тысяч подвести можно.

Впрочем — это не так уж и важно. Сколько бы воинов не вёл с собой Мурад-паша, сражение всё равно состоится. Не для того я ввязался в эту войну, чтобы в последний момент отступить, отказавшись в пользу османов от всех своих завоеваний.

— Три дня говоришь, — я удовлетворённо кивнул, приняв решение. — Трёх дней нам должно хватить. Михаил Васильевич, — окликнул я своего фельдмаршала. — Раз серидар сам к нам навстречу