Фантастика 2026-77 - Виктория Богачева

Она отшатнулась от двери в клеть, словно та вдруг загорелась, и поднялся на Вячко отчего-то виноватый взгляд.

— Ты как здесь?.. — прошептала потрясённо, и впервые Вечеслав услышал глухой голос Станимира.

Он что-то пролаял: обидное, злое — глаза Мстиславы вспыхнули, как угли, и она открыла рот, чтобы ответить, но десятник сердито взял её за запястье и потянул на себя. Не отпуская руки, склонился и подобрал кинжал, отряхнул от налипшего снега и спрятал в голенище сапога.

— Идём.

Мстислава пошла безропотно, даже не оглянулась ни разу, хотя Станимир, признав Вячко по одному короткому слову, продолжил что-то верещать из клети, а вскоре принялся молотить по двери кулаками. Она тряслась и дрожала, но держалась на месте крепко.

— Не спеши так, — Мстислава опомнилась уже у терема, услышав хриплое дыхание Вечеслава. — Тебе нельзя ещё... рано вставать...

— Нечего по ночам шляться, — злее, чем хотел, злее, чем чувствовал, огрызнулся Вячко. — Тогда бы и я на лавке лежал.

Мстислава ничуть не обиделась. Вздёрнула подбородок и сказала.

— Я ходила... попрощаться.

Хмыкнув, Вячко указал на голенище, из которого торчала рукоять кинжала.

— Ага. Его зачем прихватила? Подарочек хотела оставить?

Он злился и сам себя не понимал. Сперва ведь всерьёз испугался за неё, помыслил, глупостей натворит, кинулся из терема, едва вздев рубаху, спешил, почти бежал, хотя шагать по рыхлому снегу было тяжко. Он и нынче чувствовал липкую испарину на спине и шее.

А после, углядев, что дверь в клеть закрыта, облегчённо вздохнул. Не натворила дел дурёха...

А теперь вот злился. И слов не находил, чтобы сказать, с чего...

— Идём в терем. Не стой на морозе, — велела Мстислава и освободила руку, которую он до того мига продолжал держать.

Обогнав её на крыльце, Вечеслав плечом толкнул дверь в сени. Тотчас пожалел и едва не взвыл, но боль остудила голову. В мыслях малость прояснилось.

Внутри их, пританцовывая от нетерпения, поджидал Лютобор. Едва увидев, он тотчас кинулся к сестре.

— Мстиша! — выдохнул и вжался лицом в плечо.

А мальчишка-то возмужал, — с какой-то оторопью помыслил Вечеслав. Скоро уж сестру перегонит.

— Напрасно ты волновался, — пожурила его Мстислава, впрочем, голос её звенел, как лесной ручеёк, и не слышалась в нём больше та лютая, чёрная злоба, что предназначалась сотнику Станимира.

Отстранив брата, она строго велела.

— Ступай, погрей на печи взвару да принеси в горницу.

Затем, бросив на Вечеслава быстрый взгляд, повернулась и пошла к всходу. Он послушно шагнул следом, сам того не осознав.

В горнице Мстислава зажгла лучины, прогнав темноту, и посторонилась от двери, пропуская Вячко, который хромал куда хлеще, чем на подворье, когда бежал по снегу.

— Раны, верно, разошлись, — с укором сказала она. — Снимай рубаху, я погляжу.

— Не разошлись, — буркнул Вечеслав и, припадая на одну ногу, дошёл и тяжело осел на лавку. Сил стоять просто не было. — Не развалюсь, чай, не дитя.

— Ты злишься, — спокойно сказала Мстислава. — Отчего?

— Зачем ты к нему ходила? — вырвалось у Вячко против воли.

Отрезать бы болтливый язык...

— Чтобы попрощаться, — твёрдо повторила Мстислава, но голос у неё всё же дрогнул.

Ладожский десятник опалил её горьким взглядом из-под упавших на лицо волос.

— Я хочу посмотреть на твои раны. Не приведи Макошь, закровят от того, что ты за мной по двору бегал, — решительно произнесла она и сделал шаг к нему.

И тогда Вечеслав резко подорвался ей навстречу, притянул руками к себе и коснулся сухими, твёрдыми губами её — искусанных, тёплых.

Он улыбнулся, как дурак, когда щеку обожгло прикосновение маленькой, но сильной ладони. Глаза Мстиславы метали молнии, казалось, взглядом она могла испепелить десятника, осмелившегося на такое.

Вечеслав залюбовался. И улыбнулся, отчего она ещё пуще осерчала.

— Ты что творишь?! — задохнувшись, прошептала возмущённо и поднесла ладонь — не ту, которой влепила ему пощёчину — к губам. — Совсем стыд позабывал? Мыслишь, коли Станимир... коли я... то на всё согласная?!

Улыбка стекла с губ Вечеслава, словно её не было. Страшные слова Мстиславы звенели в ушах. Он не мог их до конца понять, но всё нутро обуяло чувство неотвратимой, надвигающейся беды. Как бывает накануне битвы, когда знаешь, что завтра придётся схлестнуться с вражеским войском, и неведомо, кто кого одолеет.

— Мстиша, — вырвалось у него само собой.

Протянул неловко руки, чтобы коснуться, но передумал, завёл ладони за спину.

— Я не мыслил тебя обидеть.

— О чём же тогда думал?! — серые глаза-льдинки, глаза-колючки вновь смотрели на него.

Вечеслав сглотнул, кое-как протолкнул застрявший в горле ком и разлепил губы, вдруг осознав, что ни одного путного слова не приходило на ум.

Нахохлившаяся Мстислава, скрестив на груди руки, смотрела враждебно. Того и гляди возьмётся за кинжал да отрежет кому-то уд*...

— О том, что ты мне люба.

Слова эти прозвучали тихо, но в тишине казались громче крика.

Мстислава дёрнулась, будто её хлестнули плетью. Слова его, простые и резкие, выдернули у неё из-под ног землю.

— Что?.. — в её голосе было и недоверие, и ярость, и страх.

Она пыталась смотреть на него гневно, но в этом гневе сквозило что-то иное — смятение, усталость, горечь. Тонкая дрожь пробежала по её губам, и Вечеслав уловил её, хоть она тут же отвернулась.

— Ты мне люба, — повторил Вячко.

Стыдно признать, но давно ему не было так страшно. Верно, в последний раз ладожский десятник так боялся четыре зимы назад, во время битвы под стенами Нового града.

Недоверие и смятение отразились на лице Мстиславы.

— Сразу приглянулась, — он счёл, что молчание — добрый знак, и поспешно заговорил, пока не приключилось что-нибудь похуже. — Ещё когда я знал тебя как травницу Умилу с колючими глазами. Вот, и нынче ты глядишь на меня, словно я чужой.

Мстислава вспыхнула.

— Не серчай, коли обидел. Я не со зла.

Стоять становилось всё тяжелее с каждым мгновением. Пришлось опереться ладонью о деревянный сруб, чтобы не осесть на пол. Но Мстислава стояла, и, пока они говорили, он не сядет на лавку.

— Ты тоже на меня не серчай, — вдруг сказала она. Голос уже не звучал враждебно, скорее тускло и устало, но Вечеслав насторожился.

Невелика беда, когда девка ругается али злится. Всё поправимо. Но совсем другое, когда становится тише воды ниже травы, когда и слова лишнего не скажет, потому как душа у неё уже за тебя не болит, и нет до тебя никакого дела.

— Мстиша, — позвал он ласково и протянул руку. — Погоди. Посиди со мной.

Она кивнула, умудрившись спрятать лицо. Из-за пляшущего света он никак не мог разглядеть её глаза. Шагнув