Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 - Ник Тарасов

Процесс, который мы наладили, был прост, как всё гениальное, и сложен, как всё, что делается в спешке.

В огромных чанах, тех самых, где раньше дубили кожи, теперь булькала наша адская смесь — «русский резиноид». Гуттаперча (вернее, её заменители, которые мы лихорадочно искали и смешивали), сера, оксид свинца. Запах стоял такой, что непривычные люди, заходя в цех, начинали кашлять и слезиться. Но рабочие привыкли. Им платили столько, что они готовы были дышать хоть чистым хлором.

Из чанов горячая масса подавалась в экструдеры. Медная жила, разматываемая с огромных катушек, проходила через фильеру, где на неё напрессовывалась горячая изоляция.

Кабель шипел, ныряя в длинную ванну с проточной ледяной водой, которую качали прямо из Пахры. Пар поднимался к потолку густыми клубами.

Григорий подошел ко мне неслышно, вытирая руки ветошью.

— Три версты за смену, Егор Андреевич, — сказал он тихо, но я услышал в его голосе гордость. — Три версты готового кабеля. Без брака.

— Проверяли? — спросил я, не отрывая взгляда от намоточных барабанов.

— Каждые десять саженей, — кивнул он. — Николай лично режет образцы. Центровка жилы идеальная. Слой равномерный. На морозе не трескается — мы бухту на ночь на улице оставляли, утром гнули — хоть бы хны. Эластичная, зараза.

Я посмотрел на него. Григорий осунулся, под глазами залегли тени, но в движениях появилась уверенность хищника, контролирующего свою территорию.

— Инженерные как? — спросил я. — Не бунтуют?

— Куда там, — усмехнулся Григорий. — Они ж военные. Им сказали: «Надо», они ответили: «Есть». Я их на самые тяжелые участки поставил. На загрузку сырья и на разгрузку готовых бухт. Там сила нужна, а не тонкость. Гражданские бы уже сбежали, а эти тянут.

Внизу, у ворот цеха, солдаты инженерной роты грузили готовые бухты на подводы. Работали без лишних разговоров. Сержант, стоявший у весов, что-то отмечал в журнале.

— А что с медью? — это был мой главный страх. Гуттаперчу мы нашли, серу добыли, но медь…

— Земцов прислал обоз вчера, — успокоил меня Григорий. — Две сотни пудов проволоки. Говорит, обобрал московские склады подчистую, даже колокола с какой-то заброшенной церквушки переплавить грозился, если не хватит. Пока запас есть на неделю.

— На неделю мало, — покачал я головой. — Надо писать в Тулу, пусть Савелий ищет поставщиков на Урале. Строганова трясет.

Мы спустились вниз. Гул машин стал громче. Пневматика шипела, стравливая лишнее давление, валы экструдеров вращались с гипнотической монотонностью.

Я подошел к линии контроля. Здесь сидел Николай и двое обученных им парней. Перед ними стоял таз с соленой водой, через который пропускали готовый кабель, подавая на него напряжение. Если изоляция где-то была пробита, гальванометр тут же дергался.

— Чисто? — спросил я.

— Как слеза, — Николай поднял на меня красные глаза. — За сегодня ни одного пробоя. Смесь удачная вышла, Егор Андреевич. Свинца добавили чуть больше, она стала плотнее.

— Молодец, Коля. Иди поспи.

— Не могу, — он помотал головой. — Сейчас новую партию серы загружать будут, надо проследить за помолом. Если крупинки крупные останутся — будут раковины в изоляции.

Я хлопнул его по плечу. Эти люди делали невозможное. Они превратили заброшенный сарай в завод будущего за две недели.

Мы вышли из кабельного цеха и направились в соседнее здание, бывший склад сырья. Теперь здесь звенело железо.

— А тут у нас «железячники», — пояснил Григорий, открывая дверь.

На нас пахнуло жаром горнов. Здесь работали кузнецы и слесари. Но работали не как раньше — каждый над своей деталью от начала до конца. Нет. Здесь я внедрил то, что в моем времени назовут конвейером Генри Форда, пусть и в зачаточном состоянии.

Вдоль длинных столов стояли люди.

Первый рубил пруток на мерные заготовки. Удар пневмомолота — дзынь! — кусок железа падает в ящик.

Второй нагревал заготовку и загибал конец.

Третий расплющивал.

Четвертый пробивал отверстие.

Пятый нарезал резьбу.

Шестой окунал готовую деталь в чан с кипящим маслом для воронения.

Громоотводы. Тысячи громоотводов. Штыри заземления. Скобы. Крепления для изоляторов.

— Сколько выдают? — спросил я, глядя на гору готовых штырей в углу.

— Пятьсот комплектов в смену, — ответил Григорий. — Раньше один кузнец дай бог десяток за день делал. А теперь… Они сами удивляются. Говорят: «Скучно, директор, одно и то же тюкать». А я им: «Зато рубли в карман весело сыплются».

Я подошел к верстаку, где молодой парень нарезал резьбу на штырях. Он делал это механически: вставил, зажал, крутнул вороток, вынул. Секунд пять на операцию.

— Не устал? — спросил я.

— Никак нет, — он даже не поднял головы. — Привыкший.

Разделение труда. Великая и ужасная вещь. Она убивает творчество, но рождает массовость. А нам сейчас нужна была именно массовость.

— Савелий Кузьмич штампы для скоб прислал? — вспомнил я.

— Прислал. Вон, на прессе стоят.

В углу ухал пневматический пресс. Солдат-оператор подсовывал под боек полосу металла.

Ух! — и готова фигурная скоба.

Ух! — следующая.

Это была музыка. Музыка войны, которая еще не началась, но к которой мы уже ковали доспехи.

— Главное, не останавливайся на достигнутом, Гриша.

— Не остановлюсь. Мужики понимают. Я им вчера газету читал, про Наполеона. Про то, как он в Европе хозяйничает. Они злые стали. Говорят: «Пусть только сунется, мы его этой проволокой и удавим».

Я улыбнулся. Пропаганда тоже работала.

— Хорошо. Теперь о проблемах. Что с отгрузкой?

— Транспорт, — помрачнел Григорий. — Подвод не хватает. Кабель тяжелый, дороги развезло, хоть и мороз, но колеи глубокие. Земцов обещал обозный батальон, но пока прислали только десяток саней. Склад забивается. Если не начнем вывозить — ставить некуда будет.

— Я решу это в Москве, — пообещал я. — Завтра же пойду к Каменскому. Если надо, реквизируем крестьянские подводы по всей губернии. Кабель должен уходить на Запад непрерывным потоком.

Мы вышли во двор. Вечерело. Над трубами завода поднимался черный дым, смешиваясь с серым зимним небом.

Я посмотрел на ворота, через которые выезжали груженые сани. На каждом мотке кабеля висела бирка с печатью «Подольский Кабельный Завод. Проверено. Годен».

Это было моё детище. Моё и этих людей, которые за две недели совершили промышленную революцию в одном отдельно взятом уезде.

— Гриша, — сказал я,