Стражевый компас - Ксения Журавская

Угодники! Как давно это было… Но захлестнувшие эмоции всколыхнули старые раны, словно произошедшее случилось вчера.

На полигон попали без труда. Чёрная книжка с императорской золочёной печатью открывала самые закрытые двери империи — конечно, кроме дверей самого императора и его приближённых.

Оставили моторон на спецплощадке для таких же железных зверушек, как наш, и оказались в небольшом саду с мощёными дорожками, ведущими к главному аэрополю.

Кругом творилась непонятная суета. Нас окружали учёные эйры всех рангов — они сновали туда‑сюда и в яростных спорах обсуждали новый аппарат. По разговорам поняли, что сегодня назначено испытание летуна под весьма интригующим названием «Звезда Лилея».

Переглянулись с Марко и усмехнулись. Неудивительно, что летун назван в честь одной из фавориток императора.

Громкоговоритель низким голосом пригласил всех гостей занять места на полигоне: через считаные мгновения «Лилея» совершит свой первый полёт.

Толпа стремительно двинулась в едином потоке с воодушевлёнными возгласами, предвкушая чудо.

Наш путь лежал через ангар, где ровными рядами — как солдаты на параде, все как на подбор, на одно лицо — стояли красавцы летуны с устремлёнными в небо воздушными винтами. А рядом, на отдельной площадке, летун размерами больше остальных — скорее всего, «Звезда Лилея», укутанная в белое полотно, как невеста, спрятанная от посторонних глаз.

Выйдя из тени ангара, мы оказались на огромном поле испытательного полигона, где от палящих лучей не было места укрыться.

На кромке расположилась небольшая трибуна с громкоговорителем — на неё взобрался грузный эйр. Как мы поняли, главный конструктор. Он что‑то говорил об улучшенной форме, аэродинамике, повышенной мощности и невероятной скорости вращательных элементов.

Толпа ликовала и воодушевлённо хлопала после каждого «быстрее…», «сильнее…», «выше…».

Но когда он прокричал с трибуны, вытирая пот со лба белым платком:

— Аналогов такого летуна просто нет! — толпа взревела и скандировала в едином порыве:

— Звезду! Звезду!

Мужчина скомандовал — и ворота ангара медленно разошлись в стороны, торжественно пропуская дебютантку на первый её бал. Словно красуясь перед всеми, на бесшумных шасси выехала «Звезда Лилея».

По толпе восхищённо пронеслось:

— Ох!..

Она отличалась от своих собратьев удлинённой и обтекаемой формой хромированного фюзеляжа. Тонкие, но при этом мощные аэрокрылья расходились в стороны — и под каждым, как оперение птицы, виднелись тонкие пластины закрылок. Лопасти воздушного винта вращались, пока неторопливо, втягивая разгорячённый поток, пробуя его на вкус.

Летун остановился напротив трибун восторженной публики. Все затаились. Над огромным полем повисла тишина.

Летатель в кабине «Лилеи» кивнул кому‑то и направил аппарат на полосу разгона.

Винты застрекотали, набирая бешеные обороты. Летун двинулся стремительно вперёд, увеличивая скорость. Нужный предел «Звезда» достигла быстрее обычных аппаратов — стрелой оторвалась от земли, втягивая шасси, и взлетела ввысь.

Воздушный поток гудел, сопротивлялся — но она уверенно шла к своей цели. В переливах солнечного света казалось, что «Лилея» сотворена из чистого золота.

Настал момент, когда летун завис, словно птица в воздушном пространстве. И… дюжина белоснежных парусов по очереди расправила свои полотна вдоль хромированного фюзеляжа. «Лилея» напоминала корабль, который лёг в дрейф — но только вместо моря она выбрала небо.

Это было невероятно. Даже мы с Марко, повидавшие немало, были поражены невероятной, искусственно созданной красотой.

Происходящее вернуло в детство, когда, заприметив летун, мы бросали всё и мчались вслед за ним, выкрикивая забавные стишки. Собравшаяся толпа, я и Марко напоминали тех самых мальчишек. Все, как по команде, задрали головы вверх и наблюдали за полётом белоснежно‑золотой «Лилеи».

Либо жара, либо моё испорченное от работы с бумагами зрение исказили картинку происходящего — показалось, что летун дёрнулся и сменил траекторию. Протёр глаза, но нет: «Звезда» действительно накренилась на один бок и резко развернулась в воздухе — с пятью сорванными парусами.

Под давлением воздушного потока оборвались стропила, и оставшиеся паруса один за другим беспомощно обвисали рваными лоскутами.

Отказавшие паруса — не самое страшное, что могло произойти с летуном. Аппарат спокойно пикировал и приземлялся неповреждённым, если летателю хватало мастерства. Не было сомнений, что за штурвалом «Лилеи» сидел лучший — как никак, заказ самого императора.

Но когда крыло выгнуло дугой, словно картонное, мы поняли: большая беда неизбежна.

Рванули в сторону предполагаемого крушения. Как состоящие на службе Его Величества, мы просто обязаны были оказать необходимую помощь. Предугадывая самое страшное, побежали к моторону — чтобы через несколько секунд мчаться на полной скорости к месту предполагаемого крушения.

И тут летун накренился и сорвался вниз.

Полигон вздрогнул, земля вздыбилась. «Лилея» рухнула, как подстреленная птица: выгнутое крыло отлетело в сторону. Скрежет металла, крики ужаса, кровь…

В предсмертных судорогах «Звезда» сносила всё на своём пути, одновременно разваливаясь на части. Оторванные куски калечили и убивали тех, кто мгновение назад так восхищался передовой мыслью инженерной науки.

Навстречу, почти под колёса моторона, выскочили двое. Они одним движением перемахнули в салон — и мы на всех парах помчались прочь. В зеркалах заднего вида оставалось беспросветное облако пыли. Ещё немного — и выскочим из зоны поражения.

Не успели…

Оторванное крыло на полной мощи, бороня землю, вылетело из плотной взвеси пыли и снесло нас, как детскую игрушку. Осколки стекла, звуки мятого железа, стоны страданий — это последнее, что я запомнил тогда.

* * *

Очнулся в белой палате. Голова взрывалась от боли. Вкус крови во рту отдавал железом. Хотелось пить. Медленно огляделся по сторонам. Суета — но не возле меня.

Несколько лекарей осматривали Марко и какого‑то парня, которому повезло меньше всех. Он был перебинтован от самой макушки до пальцев стоп и лежал на растяжках.

К вечеру я уже ходил — вернее, еле переплетал ногами. Отделался сотрясением мозга, парой ушибов и тройкой выбитых зубов.

При всей видимой целостности Марко не приходил в себя. Его крепкое тело натренированного бойца безвольно распласталось на хромированной койке лазарета. Эфир Марко временами искрил — отчего я впадал в отчаянье. Это сигналило о том, что мой друг постепенно уходил за черту, а бесконтрольная энергия рвалась наружу.

Перехватил еле тёплую ладонь — и эфир змеёй с его руки тягуче переполз ко мне. Опасная процедура: нельзя столько энергии одному, и не посвящённые в любой момент могут увидеть необъяснимое зрелище.

Не спал ночами, сидел рядом и молился — не знал, что умею.

А тот, на соседней койке, весь переломанный парень, изредка стонал и просил воды. Позже узнал у лекарей, что это тот самый летатель