Надеюсь, увидимся еще не скоро - Габриэль Коста

его квартиру с едой, и Джихван сразу смягчился. – Я положила им отчет на стол, а они мне допрос, как убийце, устроили. Если я не найду его в течение пары недель, клянусь своим званием, убью свое начальство.

– Могу понять, могу.

– Скажи мне по-человечески, ты одеваться собираешься? Почему ты в трусах? Хотя знаешь? Спасибо, что в трусах! Мне уже плевать! – Она тряхнула вторым пакетом, и Джихван услышал звуки стукающихся бутылок. – Я принесла соджу и вино.

– Алкоголь… – улыбка засияла на лице жнеца. – Сейчас-сейчас! Иди на кухню! Я надену штаны и сразу вернусь! Еду разложи!

– И рубашку! – закричала ему вслед Минджу. – Но можно не застегивать, – уже тише добавила она.

Джихван влетел спальню и подбежал к шкафу. Его улыбка растаяла, как снежинка в горнах скандинавских кузнецов, – мгновенно. Там, помимо какого-то немыслимого ассортимента, висел его похоронный костюм. Как напоминание. Все еще не кончено. Минджу еще в опасности, а значит, начальству не составит труда откатить все свои допущения. Вот наглядно, костюм – слева, красочная одежда справа, между ними пустота, и вот через нее должен шагнуть жнец.

Он кивнул и достал вельветовые бежевые джинсы прямого кроя, сверху натянул простую белую футболку, которая чуть сковывала его движения. В завершение образа ремень с бляшкой и часы на руку. Такой себе домашний вид. Возможно, Минджу надеется увидеть его в растянутых штанах и в майке с пятнами от соевого соуса и кетчупа. Увы, как сказал ему зеленый свет, не стоило откладывать жизнь на потом. И он собирался последовать совету.

– Ты куда-то уходишь? – Она расставила тарелки с куксу[23], кимчи, токпокки и курицей в кисло-сладком соусе. Кофе со льдом уже стало их бессменным атрибутом. Она фыркнула. – А знаешь, мне плевать, куда ты собрался. Иди, я тут сама разберусь. – Минджу открыла вино со звуком. – До квартиры недалеко.

– Да никуда я не собираюсь, м-м-м, – промычал он напоследок. – Надел единственные чистые вещи. Говорю же, не умею я пользоваться стиральной машиной.

– А руками?

– А в мое время стирали в озере. Навороченного душа с подсветкой не прилагалось к ханокам. – Он осуждающе посмотрел на нее и сел напротив.

Она поняла, что сказала лишнего, налила ему соджу, и он сразу выпил, чуть отвернувшись.

– Я ждал этого столько лет… – Джихван повернулся к Минджу, которая смотрела на него с удивлением. – Что?

– Ты же понимаешь, что вообще сказал сейчас?

– Меня зовут Шин Джихван, я умер семьдесят три года назад на корейской войне. – Он выпил еще. – Спасибо за еду. Ты успела поесть? Или как вчера? Не ври мне! Я все равно узнаю, давай ешь. – Он начал подкладывать ей в рис курицу.

– Как ты стал жнецом? – прошептала она.

– Ешь, или не ничего не узнаешь, – потребовал он. – И следи за волосами, у тебя конструкция на голове ссыплется, как лавина с китайских гор. – Джихван требовательно кивнул и опять подложил ей еду.

Она медленно начала есть.

– С тем, как я умер, и связано то, как я стал жнецом. Я поступил в армию, когда мне было двадцать четыре года… «Поступил» – это я преувеличил. Пришлось. Умер через девять месяцев. – Он выпил еще. – Нас окружили. Мои сослуживцы – их было семь – пытались отойти южнее засады… Я подвернул ногу и никак не мог идти нормально. – Немного исказив правду об отступлении, он выпил и наконец-то сам начал есть. – Я остался. В переносном и прямом смысле. Я задержал противника, за что поплатился свинцом в сердце.

Он задрал футболку, демонстрируя Минджу ужасный шрам в районе груди. Раньше ей приходилась искоса разглядывать узор рубца, теперь же он ей позволил рассмотреть все как есть. Смертельная рана, что семьдесят три года назад забрала жизнь одного из десятков тысяч солдат в корейских джунглях.

– Ты так спокойно об этом говоришь… Тебя же убили. – Она ела уже более активно и попивала вино. – А говоришь так, будто это ничего не значащая вещь.

– Прости, Мин-Мин, но так и есть. Все это прах. Я умер и сгнил в той земле под бесконечными дождями. – Он пожал плечами. – Моей семьи нет, деревни, наверное, тоже, да и ты узнала лишь потому, что я, жнец, рассказываю об этом. А так…Смерть. Ей придают смысл лишь живые, мертвые придают смысл жизни. Таков закон. – Он усмехнулся, и Минджу покраснела оттого, насколько замысловатые узоры рисовала тень от палочек Джихвана на его лице. – За мою жертву мне разрешили задержаться в виде жнеца. Такова цена. Вот. И я здесь, должен помочь смертным полицейским разгрузить жнецов по работе.

– Никогда не думала, что настанет день, и мне будет помогать жнец. – Минджу улыбнулась шире, пьянея. – Ты о чем-то жалеешь?

– Лишь о том, что ты не купила колы. Реклама колы везде, я не пробовал колу. – Он усмехнулся. – Ни о чем я не жалею. Жалеют…

– …смертные, я поняла, – закончила за него Минджу. – То, что случилось с Мией… это твоя работа?

– Да. Но меня отстранили, пока я не разберусь с твоим маньяком. – Он решил не говорит ей всю правду. Джихван подложил ей еду. – Чего ты как маленькая? Не ешь, пока не подложу. Давай. Знаешь, сколько людей погибли, чтобы вы могли наслаждаться жизнью? Ешь свое мясо, а кимчи оставь мне. – Он нежно улыбнулся и наклонился. – И пожалуйста, следи за волосами. А то начальство решит, что я послан для того…

Он не договорил и по привычке заправил выпавшую прядь ей за ухо. Джихвану казалось, будто волосы Минджу – шелк, который ласкал его пальцы; словно ее глаза – ониксы, переливающиеся в тусклом свете лампочки, а кожа бледная, как чистейший первый снег. Утонченная и грациозная. Взгляд Минджу следил за его пальцами, как за кинжалом убийцы в ночи. Она не знала, пришел он нанести удар, чтобы спасти ее или толкнуть в бездну своей красоты. Их дуэль – кто лучше притворится произведением искусства – длилась несколько минут под вполне обыденные стуки палочек и стаканов.

В их тишине спряталось больше слов, чем в толпе.

И вес их был не больше птичьего пера. Все за них говорили взгляды.

– И как же ты собираешься мне помогать? – Она решила разорвать тишину. – У тебя есть связи?

– Я? Помогать? –