Великий реформатор - Денис Старый

class="p1">Словно можно прямо сейчас идти обратно в избу, требовать у Александра свежую порцию кофе, да еще и прикрикнуть, чтобы булочек каких-никаких испек. Хотя нет… по пирожкам у нас Алексашка Меншиков главный специалист, это его стихия.

Прошло еще не меньше получаса, пока эти несчастные, вымотанные снегом шведские барабанщики наконец-то добрались до наших позиций. И прежде чем предстать передо мной, они были досмотрены моими гвардейцами с пристрастием, до крайней степени унижения, на предмет скрытого оружия. И только потом их, запыхавшихся и красных от мороза, подвели ко мне.

— Барон фон Штиг предлагает свою шпагу, верность и честь русскому царю, — стуча зубами от холода, выдохнул заученный текст один из барабанщиков. — Он признает, что совершил ошибку, когда доверился шведскому фельдмаршалу. Но так как барон еще не успел принести присягу шведскому королю, он готов хоть сегодня, хоть прямо сейчас присягнуть государю Петру Алексеевичу в вашем присутствии и поцеловать на том Святое Евангелие. Ну и продолжить воевать на правильной стороне войны.

Я просто опешил от этой наглости. Я натурально обалдевал от этих европейских чудаков с их извращенным пониманием воинского долга. А ведь на полном серьезе мне сейчас заявляется эта чушь!

Некий барон, нанявшийся на русскую службу, при первой же опасности переметнулся к врагу. Успел повоевать против нас, убил какую-то часть защитников Новгорода, наверняка еще и вдоволь поиздевался над мирными жителями при грабежах… А теперь он на голубом глазу, искренне не понимая, что натворил, предлагает мне свою шпагу и «верность»!

— Передай своему барону, — ледяным тоном чеканя каждое слово, произнес я, — что сперва он, как и все прочие иноземцы, перешедшие на службу к шведам или принимавшие участие в боях на их стороне, сдаст оружие. Вы все отныне в статусе военнопленных. А уже после ваша судьба будет решаться в отдельном порядке. Если этого не произойдет, то я, как представитель воли его царского величества, не намерен ни в коей мере щадить немецких офицеров, нарушивших пусть пока и не клятву на кресте, но свое честное офицерское слово.

Таков был мой ответ. Я прекрасно понимал, что мог бы поступить с ними куда жестче — просто развешать на ближайших соснах. Но я сознательно давал им ту самую спасительную соломинку, за которую эти немцы обязательно ухватятся. Пусть считают, что смогут избежать сурового наказания или незатейливой смерти в снегах, сдавшись на милость победителя.

У нас Сибирь еще толком не заселена. Барабанщики не скрывали: там, на опушке, мерзнет около восьми сотен тех самых наемников, которые при первом же шухере решили принять, по их мнению, более выгодную сторону. Восемь сотен крепких мужиков, умеющих обращаться с оружием!

Если загнать их за Урал, бежать им будет некуда, да и предавать там некого. В тех диких краях цивилизационный разрыв настолько велик, что для этих европейцев местные племена или маньчжуры окажутся сущим кошмаром, а русские казаки — единственными братьями по разуму.

Через час я сидел в своей жарко натопленной избе. Передо мной стоял тот самый барон фон Штиг и с десяток других немецких офицеров. Оружие они сдали, но сидели прямо, с высоко вздернутыми подбородками, всем своим видом показывая, что ничего страшного, в общем-то, не произошло.

А ведь в их искаженной системе координат действительно ничего не случилось! Контракт есть контракт. Присягу шведскому королю дать не успели? Не успели. Значит, свободные люди. А то, что поубивали бывших русских нанимателей… ну, так бывает на войне, c’est la vie [фр. такова жизнь].

— Понимаете ли вы, господа, — я смерил их тяжелым, не предвещающим ничего хорошего взглядом, — что я физически не могу относиться к вам как к людям чести? Людям, которые держат свое слово? Как я и передавал через ваших барабанщиков, я считаю вас обыкновенными военнопленными. С каждым из присутствующих здесь офицеров будет проведено отдельное следствие. Я намереваюсь досконально выяснить, каково было ваше личное участие в тех событиях, что привели к сдаче Новгорода и к кровавому штурму оставшихся верными своему долгу войск гарнизона Патрика Гордона.

Услышав имя Гордона, немцы заметно побледнели. А я, не дав им опомниться, резко поднялся из-за стола. Они-то, по европейской привычке, рассчитывали вести со мной долгие, заунывные и пространные беседы, с философскими объяснениями превратностей войны и торгом за условия содержания. Поучать наверняка решили меня, неразумного. Но я просто развернулся и, не сказав больше ни слова, покинул избу.

Разговаривать мне с ними было не о чем. Эти люди были намертво зажаты в клещи, и они это поняли.

Интересно, что та самая шведская пехота, которая маячила на восточном выходе из базы, в итоге присоединилась к этим немцам-предателям. Они тоже побросали мушкеты и запросили своего рода политического убежища: мол, защитите нас от нашего же шведского командования, которому мы, глупцы, поверили, а они нам даже серебром не заплатили за этот зимний поход!

А что еще делать пехоте, когда все вокруг занесено снегами? Тут конь с трудом переступает копытами. Не убегут. Ну а про то, что мы умеем бить на расстоянии, уже знать должны. Смерть, или плен? Другого выбора нет и быть не может. И, по всей видимости, выбор они сделали, иначе наступали бы. Бессмысленно, умирая, но только наступать могли эти люди.

А на улице тем временем разворачивался грандиозный спектакль. На базу непрерывным потоком возвращались мои летучие отряды. Бойцы специально сновали туда-сюда, поднимая снежную пыль, создавая у пленных полную иллюзию того, что здесь собралось чуть ли не пять-шесть тысяч конных русских воинов, способных в мгновение ока стереть всю вражескую пехоту в порошок.

Правда же заключалась в том, что я мог бы заставить их капитулировать, имея под рукой всего пару сотен бойцов. Пока шведы и немцы топтались вокруг деревни, выстраивая свои хитрые клещи, мои лыжники совершили глубокий обходной маневр и тихо, без лишнего шума захватили весь их санный обоз. В морозном лесу армия без провианта и теплого крова — это трупы. Потеря обоза и стала той самой окончательной точкой, главным триггером, заставившим их покорно послать барабанщиков.

Пехота в таких заснеженных условиях, да еще когда с неба вновь густо повалил снег, была практически бесполезна. На марше по целине она превращалась в обычную ходячую мишень. На что вообще рассчитывали шведы? Нет, их первоначальный план был мне предельно понятен. И он имел все шансы на успех, если бы не наши замаскированные пушки, которые ввергли противника в кровавый ужас и оцепенение.

— Их нужно отправлять