Мастер архивов. Том 2 - Тим Волков

— Ночь наступила, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Теперь главное — сидеть тихо. Свечу погасить надо.

— Зачем? — спросил я, но она уже задула свечу.

Изба погрузилась во тьму. Только слабый, красноватый отблеск от углей в печи освещал лица.

— Те, кто в лесу, — прошептала Рудольфовна. Голос у нее уже заплетался, было видно, что старуха опьянела. — Они на свет идут. На любой. Свечу увидят — придут. Так что сидите тихо. И слушайте.

Катя незаметно подала знак — щелкнула пальцами по горлу, показывая, что старуха изрядно уже набралась и несет околесицу. Я кивнул, пожал плечами.

Где-то вдали раздался вой.

— Не выйдут, — сказала Рудольфовна, и в голосе её прозвучала странная уверенность. — Пока мы тихо сидим — не выйдут. У них уговор с этим местом. Старый уговор.

— Какой еще уговор? — спросила Катя, явно раздраженная бредовыми историями пьяной хозяйки.

Старуха помолчала, глядя в темноту. Одним залпом допила содержимое кружки. Громко икнула.

— Барина нашего, Григория Львовича. Он договорился с теми, кто приходит ночью. Они сторожат его покой, а он… он даёт им то, что им нужно.

— И что им нужно? — не удержался я.

— Кровь, — просто сказала Рудольфовна. — Жизненную силу. Всё, что движется и дышит. Поэтому никого и нет. Поэтому собаки перевелись. Поэтому старики сидят по домам и не выходят. Потому что те, кто выходит… они не возвращаются.

Старуху уже несло. Она вдруг рассхохоталась, а потом и вовсе начала петь песни. Я кивнул Кате и мы тихонько пошли по своим комнатам. Но дойти не успели.

За окном, сквозь нарастающий вой, вдруг пробился другой звук — резкий, трескучий, такой неожиданный в этой мёртвой тишине, что мы все вздрогнули.

Мотоцикл.

Рудольфовна метнулась к окну, отдёрнула занавеску. В темноте заметался луч фары, подпрыгивая на ухабах, приближаясь к избе.

— Петрович, — выдохнула она и, к моему удивлению, в голосе её послышалось облегчение. — Живой, окаянный.

Я выглянул в окно. Мотоцикл с коляской, тот самый, на котором увозили Степана, лихо затормозил у калитки. Фара погасла, и в темноте замаячила коренастая фигура старосты.

— Открывай! — донёсся его приглушённый голос. — Свои!

Рудольфовна отодвинула засов. Петрович ввалился в сени, отряхиваясь от ночной сырости, и первым делом перекрестился на красный угол, где тускло мерцала лампадка перед иконой.

— Ну и ночка, — выдохнул он, скидывая телогрейку. — Там эти… воют. Всю дорогу выли, за мной по пятам шли. Еле оторвался.

— Степана довёз? — спросил я, поднимаясь из-за стола.

— Довёз, — Петрович кивнул, тяжело дыша. — В районную больницу определил. Там врач посмотрел, сказал — жить будет. Раны не смертельные, главное — заражения нет. Но день еще продержат, зашить надо бедолагу.

— А машина? Наша, которая застряла? Видели ее?

— Видел. Пока там и стоит, — махнул рукой староста. — Утром надо будет трактор искать, вытаскивать.

Он плюхнулся на лавку, и только тут я заметил, как он бледен. Руки дрожали, когда он доставал папиросу.

— Владимир Петрович, — я присел рядом. — А вы в полиции звонили? Сообщили о случившемся?

Староста замялся. Чиркнул спичкой, прикурил, глубоко затянулся.

— Звонил, — наконец сказал он, выпуская дым к потолку. — Как Степана в больницу определил, сразу участковому позвонил. Мишке Жердю. Объяснил всё — и про нападение, и про то, что вы тут с описью работаете, и про то, что место неспокойное.

— И что он?

— Обещал приехать. Завтра. — Петрович посмотрел на меня поверх очков. — С утра пораньше. Сказал — разберётся. Своих людей пришлёт, осмотрят место, где на Степана напали, может, следы найдут. И для охраны, если надо, пару человек оставит.

Катя с облегчением выдохнула.

— Значит, завтра будет полиция, — тихо сказала она. — Хорошо.

Я посмотрел на Рудольфовну. Та стояла у окна, глядя в темноту, и лицо у неё было странное — не облегчённое, а скорее настороженное.

— А участковый этот… — начал я. — Он знает, что тут у вас творится?

— Мишка? — Петрович хмыкнул. — Он тут двадцать лет работает. Свою службу знает, не переживайте.

— Он приедет, — глухо сказала Рудольфовна, не оборачиваясь. — Приедет. Только что он сделает против того, что в лесу?

Никто не ответил.

За окном снова завыло — теперь ближе, совсем рядом с избой. Вой перешёл в хрип, потом в скрежет, будто кто-то большой скрёбся о стену.

— Не боись, — тихо сказал Петрович, заметив, как Катя вжалась в лавку. — В дом не войдут. У Рудольфовны защита крепкая, старая. Ещё от бабки её осталась.

— До утра выдержит? — спросил я.

Старуха медленно повернулась. В сумраке избы её глаза блеснули странным, нехорошим блеском.

— Выдержит, — сказала она. — Если мы тихо сидеть будем. И свечей не жечь. А утром… утром посмотрим, с чем ваш участковый приедет.

Все эти деревенские тайны начинали меня сильно раздражать. Я кивнул Кате и мы направились по комнатам.

— Мы спать, — тихо сказала она. — Завтра тяжёлый день будет.

Рудольфовна кивнула, не оборачиваясь от окна. Петрович докуривал папиросу, глядя куда-то в пол.

Я достал телефон. Ни одной палочки сигнала. Вообще ничего.

— Чёрт, — выдохнул я. — Нет связи. Хотел в интернет выйти.

Катя достала свой — та же картина. Мёртвый экран, значок «нет сети».

— Может, на улице поймает? — неуверенно предложила она.

— Ночью? — я покачал головой. — Слышала, что там воет? Я не рискну. Подожди, схожу спрошу.

Петрович уже натягивал телогрейку, собираясь к себе.

— Подскажите, когда будет связь?

— А, это, — махнул рукой. — Спутник у нас только завтра к обеду будет. Тогда и связь появится. По ночам не ловит.

Я тихо выругался.

— То есть до завтрашнего обеда мы вообще без связи?

— Ага, — кивнул Петрович. — Так что вы ложитесь, отдыхайте. Утро вечера мудренее. А связь будет — я скажу.

Он вышел в сени, через минуту хлопнула входная дверь. Затарахтел мотоцикл, начал удаляться.

— С ним точно все будет в порядке? — спросил я у старухи.

— Да кому он нужен? — махнула Рудольфовна рукой.

Я вернулся в комнату. Катя сказала, что будет спать, я же достал из кармана вещь, которую не удержался и все же