Мастер архивов. Том 2 - Тим Волков

Я глянул на телефон. Кажется спутник улетел — связь вновь оборвана, а антенна показывает нулевой сигнал.

— Пошли, — тихо сказал я. — Быстро, но осторожно. Держись рядом.

Мы двинулись через пустошь к деревне. Тропинка петляла между зарослями полыни, и с каждым шагом чувство тревоги только усиливалось. Воздух стал каким-то… вязким, что ли. Дышалось тяжело, будто перед грозой, хотя небо было абсолютно чистым.

Катя шла почти вплотную, я чувствовал её дыхание за спиной.

— Алекс, — шепнула она. — Тебе не кажется, что слишком тихо?

— Кажется. Давно уже на это обратил внимание, еще как только приехали сюда.

Обычно в деревне даже в самый поздний час есть звуки: скрипят двери, мычать готовые отойти ко сну коровы, ворчливо переговариваются собаки, курицы дерутся из-за насеста. Здесь же не было ничего. Абсолютная, ватная тишина, в которой даже наши шаги по твёрдой земле звучали неестественно громко.

Мы вошли в деревню.

И тут я понял, что именно меня тревожило всё это время.

Пусто.

Дома стояли тёмные, без единого огонька. В окнах не горел свет, хотя вечер уже наступил и пора было зажигать лампы. Калитки заперты, ставни закрыты — но не так, как закрывают на ночь, а так, будто их заколотили навсегда.

— Где все? — прошептала Катя.

Я огляделся. Изба, мимо которой мы проходили, выглядела мёртвой — дверь приоткрыта, в сенях темно. Соседний дом — та же картина. Ещё один — дверь сорвана с петель и висит на одной верхней, чёрный провал входа смотрел на нас пустотой.

— Они ушли? — Катя вцепилась в мой рукав. — Все ушли?

— Не знаю. — Я сглотнул. — Но выглядит так, будто уже давно.

Вой повторился.

В нём определённо не было ничего волчьего. Слишком низкий, слишком грудной, слишком… осмысленный, что ли. Будто не зверь выл, а кто-то, кто умеет говорить, но забыл как.

— Из леса, — сказал я, прислушиваясь.

Катя задрожала. Я сжал её руку.

— Не останавливайся. Идём к Рудольфовне. Быстро.

— Постой, — Катя остановилась, вцепившись в меня. — Там, — выдохнула она, указывая вперёд.

Я посмотрел. В тени одного из домов, метрах в тридцати, что-то шевельнулось. Тень, слишком густая для сумерек, отделилась от стены и скользнула в проулок.

— Видел? — спросила Катя шёпотом.

— Видел.

Обсидиан в моей руке полыхнул — камень явно реагировал на присутствие чего-то нехорошего.

— Не останавливаемся, — сказал я, хотя самому хотелось бежать без оглядки. — Идём.

Дом Рудольфовны показался из-за поворота. Тёмный, как и все остальные, но хоть дверь была закрыта, а в окне — единственном во всей деревне — горел слабый огонёк свечи.

Мы подбежали к крыльцу. Я постучал — три коротких удара, как договаривались.

Тишина.

— Хозяйка! — позвал я шёпотом. — Это мы! Откройте!

За дверью послышался шорох, потом скрежет засова. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы мы могли протиснуться внутрь.

— Быстро! — прошипела старуха, втягивая нас в сени.

Дверь захлопнулась, засов со скрежетом встал на место.

В избе было тепло и тихо. На столе горела свеча — единственный источник света. Рудольфовна стояла у двери, прислушиваясь, и лицо у неё было такое, что мне стало не по себе.

— Что случилось? — задал я вопрос, который уже тревожил меня и который я адресовал Петровичу еще в самом начале нашего приключения и на который так и не получил ответ. — Где все? Куда люди делись?

Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Люди? — переспросила она, и в голосе её послышалась горькая усмешка. — А ты думаешь, тут вообще люди были? — Она покачала головой и вдруг смягчилась, будто пожалела нас. — Ладно, идите к столу. Садитесь. Голодные небось.

Мы с Катей переглянулись, но спорить не стали. Сели на лавку, придвинулись поближе к теплу печи. Только теперь я почувствовал насколько устал.

Рудольфовна загремела ухватами, достала из печи чугунок. По избе поплыл запах — густой, наваристый, какой-то удивительно домашний после всего, что мы пережили. Щи с капустой и мясом, судя по аромату.

— Ешьте, — сказала она, ставя перед нами миски и ломти чёрного хлеба. — Потом говорить будем.

Катя взяла ложку, но прежде чем начать есть, осторожно спросила:

— А вы? С нами не будете?

— Я уже вечером не ем, — коротко ответила старуха, усаживаясь на лавку у печи. — Желудок не тот. Да и привычка с детства — после заката только чай.

Рудольфовна отхлебнула из стакана. Судя по скривившемуся лицу это был совсем не чай, а что-то крепче. Пахло спиртом.

Я отхлебнул щей. Горячие, наваристые, с крупными кусками мяса — после целого дня в подземелье это казалось пищей богов. Катя ела молча, только ложка звенела о край миски.

— Вы спрашивали, где люди, — заговорила Рудольфовна, глядя куда-то в сторону, на тёмное окно, за которым сгущалась ночь. — Так я отвечу. Почти все из деревни уехали. Кто в город, кто в районный центр, кто куда. Молодёжь, как только подрастает — сразу драпает отсюда. И правильно делают.

— А те, кто остался? — спросил я, прожевав.

— Старики в основном, — вздохнула она. — Вроде меня. Которые всю жизнь тут прожили и помирать тут собрались. Ведут затворнический образ жизни. Друг с другом почти не общаются, сидят по своим избам. Никому не открывают. Встают с рассветом, ложатся с первыми сумерками. Поэтому света в окнах и нет. Спят уже все.

— А собаки? — вмешалась Катя. — Почему не лают? Мы за весь день ни одной не видели.

Рудольфовна помолчала, пожевала сухими губами. Потом вновь отхлебнула из кружки, закашлялась.

— Собак тоже нет. Перевелись. Лет десять назад как последняя умерла, новых никто не заводит. Бесполезное это дело — собаку в деревне держать, когда кормить нечем да и… — Она запнулась, будто не решаясь продолжать.

— Что? — насторожился я.

— Да ничего. — Она махнула рукой. — Просто не любят тут собак. Место такое.

Я вспомнил вой из леса.

— Собаки бы тут не помешали, — тихо произнёс я. — Для защиты.

Старуха не ответила. Вместо этого она поднялась, подошла к окну, отдёрнула край занавески, вглядываясь в темноту. Стояла так долго, неподвижно, будто прислушивалась к чему-то, что мы не могли слышать. Потом подошла к печке, достала оттуда бутыль с мутной жидкостью, плеснула себе