Крымский излом - Денис Старый

Ахмед V — а он, без тени сомнения, считал себя самым просвещённым османским султаном за всю историю империи — был одет под халатом в европейское платье. Чтобы не стращать всех чиновников и представителей духовенства, но при этом ощущать себя просвещенным европейцем.

«Почему русскому царю удалось все это провернуть, стать европейской страной, а у меня нет?» — нередко сокрушался самый европеизированный султан в истории Османской империи.

Сейчас он стоял у открытого окна, выходящего в сад. Там, среди фонтанов и подстриженных кустов, в тени кипарисов расположились его наложницы — гордость и украшение падишаха, правителя Османской империи. Лёгкие шёлка скользили по их плечам, тихий смех долетал до окна, смешиваясь с журчанием воды, и султану казалось, что весь этот живой ковёр существует лишь для того, чтобы радовать его взор.

Там же фонтан на европейский лад, со скульптурой. Все равно в гарем почти никто и не заходит, можно… Хотя в последнее время в Константинополе стали появляться здания на европейский лад, в стиле барокко. Но каких-либо основательных изменений все же не было.

Ахмед лишь несколько дней назад вернулся из Анатолии, куда прибыл, чтобы — как было торжественно объявлено — вдохновить свои войска на новые ратные подвиги. И, положа руку на сердце, если бы не Великий визирь, который оставил армию и поспешил в Константинополь буквально по пятам за султаном, Ахмед никогда бы и не поехал. Этот поход тяготил его — пыль, скрип сёдел, запах пороха и пота, бесконечные речи перед усталыми бородатыми людьми, в чьих глазах он то и дело замечал нечто, что не решался назвать вслух. Он был рад вернуться.

Куда больше, чем воевать, Ахмеду нравилось наблюдать, как в его садах распускаются новые тюльпаны — лучшие во всём мире. В Европе тюльпановая лихорадка давно сошла на нет, остыла, как осенний пепел, а у османов она только разгоралась.

Правда, луковицами этого цветка империя не торговала, не было разорительных бирж — это было бы ниже достоинства, — но повсеместно Константинополь утопал в тюльпанах. Они цвели на дворцовых клумбах, в садах вельмож, на подоконниках простых горожан, в фарфоровых вазах гаремных покоев, на коврах, на изразцах, на расшитых золотом халатах. Город дышал тюльпанами.

Султану не было никакого дела — да и не по чину было думать о том, какого труда и какой изворотливости стоило садовникам, чтобы на клумбах у дворца даже в такую знойную жару не переставали распускаться бутоны. Сколько вёдер драгоценной воды, сколько ночных дежурств, сколько тонких ухищрений с тенью и поливом — всё это оставалось где-то там, по ту сторону мраморных стен, в мире, который султана не касался.

Особенно красивым это зрелище становилось тогда, когда между клумбами от безделья прохаживались великолепные султанские наложницы — пёстрые, лёгкие, точно сами обратившиеся в живые цветы среди цветов.

В какой-то момент, несколькими годами ранее, султан, начинавший понемногу холодно относиться к любовным ласкам, всерьёз подумывал отправить свой гарем — ну, хотя бы половину — куда-нибудь подальше. Содержание этого роя красавиц обходилось дорого, а томные взгляды и ревнивые слёзы утомляли его не меньше, чем визирские доклады.

Так продолжалось до тех пор, пока правителю Османской империи, отчаянно подражавшему европейцам во всём, не объяснили деликатно и обстоятельно: те же французские короли вместо наложниц из гарема нередко пользуются благосклонностью даже замужних дам при своём дворе — и это считается не пороком, а изящной модой. А значит, гарем не только не противоречит, но самым выгодным образом сочетается со всеми новшествами, которые султан внедряет в своём государстве.

И всё же не всё было гладко. Духовенство, ремесленники, янычары — они уже начинали роптать. По кофейням, по базарам, по тёмным дворам казарм пополз слух: султан продаёт веру и традиции, меняет их на стеклянные побрякушки франков. И Ахмеду — точнее, его чиновникам — стоило немалых усилий снова и снова растолковывать подданным: всё это делается лишь и исключительно для того, чтобы государство не уходило всё дальше своим величием в историю, а смотрело победно на настоящее — и в будущее.

Пока — пока ещё — все верили. Тем более, что война с Ираном складывалась более или менее удачно. Афганский шах — единственный, кто всерьёз бросил вызов османскому владычеству, — сумел одержать верх в одной из битв, но это, пожалуй, было всё, на что его хватило. И теперь турки не без оснований рассчитывали, что скоро все армяне, грузины и другие народы, проживающие на Кавказе, станут подданными османского султана.

Ахмед смотрел в сад, на тюльпаны, на медленно скользящих между ними наложниц — и улыбался едва заметной улыбкой человека, уверенного, что мир устроен правильно и в его пользу.

— Великий падишах… — почти шёпотом, с осторожной почтительностью, обратился к своему повелителю Великий визирь Ибрагим-паша.

Султан резко обернулся.

— Что у тебя за привычка — вечно подкрадываться ко мне со спины? — строго спросил он. — Я заберу у тебя право являться ко мне, когда заблагорассудится.

— У тебя такие телохранители, великий, что они не подпустили бы меня к тебе ни на шаг, будь у меня хоть малейший дурной умысел, — ровно ответил визирь и, помедлив, прибавил: — Не думаю, что нынче тебе есть о чём всерьёз тревожиться… кроме разве что того, что северный медведь вышел из берлоги.

— По-твоему, я должен знать, что такое берлога? — усмехнулся султан, и в усмешке этой блеснуло что-то острое. — Впрочем, я знаю. Но не понимаю, что именно тебя беспокоит. В этом году мы разберёмся с персами, а после обрушимся на Россию. Этот длинный кипарис — русский царь — уж верно не забыл того позора, что снёс у реки Прут.

Ибрагим-паша предвидел подобный ответ. А потому, как человек разумный и изворотливый, прорвавшийся к вершинам власти сквозь чащобу интриг и убравший с пути немалое число тех, кто метил во вторые люди Империи, он заранее заготовил свои доводы.

— Я полагаю, Великий падишах, — заговорил он тихо и весомо, — что с нынешним Петром нам справиться будет куда как сложнее, нежели с тем, что когда-то пошёл на нас словно на увеселительную прогулку. Он провернул такую хитроумную комбинацию, что я почёл бы своим долгом предостеречь моего повелителя: не следует думать о русском царе как о недоумке.

Султан подобрался.

Он, конечно, мог при случае отчитать своего Великого визиря — а порой и швырнуть в него чем-нибудь, что подвернётся под руку, —