Крымский излом - Денис Старый

но к мнению этого старика, неоднократно доказавшего и преданность свою, и редкую изворотливость, прислушивался всегда. Единственное, в чём Ибрагим-паша по-настоящему подвёл, — это австрийская кампания, проигранная вчистую.

Но и там, если разобраться, слишком многое сложилось не в их пользу: союзники, в тайных переговорах горячо обещавшие помощь, в решительный час словно онемели, а сама война обрушилась как нельзя более не вовремя — когда главные силы султана стояли в Анатолии, готовясь сцепиться с персами.

Ахмед нахмурил брови. Слова визиря пугающе точно совпадали с настоящим положением дел: его войска действительно стояли под персидским Исфаханом, а частью своей подтянулись к самой афганской границе. Очень, очень далеко находились теперь его лучшие полки. И если их оттуда снимать да разворачивать на север…

— Если русские поведут дело расторопно, они дойдут до Константинополя, — медленно произнёс султан. — Большую армию нам здесь встречать нечем.

— Так, ваше величество, — отозвался Ибрагим-паша, осторожно стараясь сгладить углы, — хотя я бы так не печалил своего падишаха. Противопоставить столько же штыков, сколько Пётр может привести к Дунаю, мы, пожалуй, ещё в состоянии. Беда в другом: главные наши силы далеко. И основной корпус янычар — там же, под Исфаханом, на персидской войне.

Султан задумался — глубоко, тяжело, как задумывается человек, услышавший наконец нечто такое, от чего нельзя отмахнуться.

А потом резко, одним рывком, сорвал с головы парик.

— И всё-таки это ужасная, ужасная вещь! Подайте мне тюрбан! — раздражённо бросил Ахмед, отшвыривая буклю в сторону, точно та была раскалена.

Время от времени султан позволял себе тайную, почти запретную причуду — облачаться в европейское платье. Делал он это, разумеется, так, чтобы ни один посторонний глаз не уловил его в чужеземном обличье. Ибо прекрасно понимал: стоит лишь духовенству увидеть своего падишаха в кафтане французского кроя да в напудренном парике — и в тот же час полыхнёт в Константинополе бунт, который перекинется, чего доброго, и на всю Империю, от Магриба до краёв персидских.

Но султан, не без оснований, держался того убеждения, что, не примерив однажды на собственные плечи платья тех людей, чья воинская и политическая наука уверенно начала обгонять османскую, понять этих европейцев — невозможно. Их не разглядишь сквозь шёлк халата; нужно влезть в их сюртук, ощутить тесноту их манжет, узость их сапог — лишь тогда что-то приоткроется уму.

— Читай, что он там мне написал! — раздражённо бросил Ахмед, опускаясь обратно на подушки и принимая из рук слуги тяжёлый, шитый золотом тюрбан.

Ибрагим-паша развернул свиток, прокашлялся и принялся читать — голосом ровным, но с той особой бережностью, с какой обращаются с пороховым зарядом:

— «Брату моему. Вероломно и без каких-либо рыцарских приличий, но как людоловые звери, напали на меня крымские орды. Я, брат мой, был вынужден защищаться от них — и разорять то гнездо, которое не даёт мне править державою моею и верноподданными моими. И ты, как поистине великий правитель, что думает о каждом из своих верноподданных, понимать меня должен. Но знай: войны с тобой я не желаю и предлагаю встретиться нашим дипломатам. Самое же главное — что более того осиного гнезда, кое разоряет земли мои, быть не должно. Желаю возродить там княжество Русское Тмутараканское…»

Голос визиря стих. В покоях повисла такая тишина, в которой, казалось, было слышно, как потрескивает фитиль в дальней лампаде и как где-то за тяжёлыми занавесями, в саду, лениво плещется фонтан.

— Кто его передал? — после некоторого молчания спросил султан.

— Чорбаджи крепости Перекоп, которую русские взяли штурмом, потеряв при том немного своих людей, зато побив многих наших, — сообщил визирь, и в голосе его прозвучала горькая, едва прикрытая досада.

— Этот сераскир уже мёртв?

— Да, Великий падишах. С ним были те, кто подтвердил под клятвой: ни начальник крепости, ни его заместитель не сделали ровным счётом ничего из того, что им надлежало. Лишь воровали да обогащались на том серебре, которое ты, повелитель, посылал им для обустройства стен и пополнения припасов.

Султан резко поднялся с подушек и заходил из угла в угол — быстро, порывисто, точно зверь, запертый в слишком тесной клетке. Шёлковые туфли его беззвучно скользили по коврам, и лишь полы халата, шурша, разлетались при каждом крутом повороте.

Если уподобить происходящее шахматной партии, то русский царь сделал такой ход, при котором — куда бы ни двинул теперь свою фигуру османский султан — он всё равно терял одну из них, и причём весьма важную. И теперь Ахмеду оставалось лишь выбирать: что именно потерять.

С одной стороны, если он немедля начнёт военные действия против России, это обойдётся казне в поистине колоссальные суммы — один лишь переход войск к границам Российской империи или Крыма потребует таких расходов, что у самого опытного дефтердара затрясутся руки. А ещё, что хуже всего, придётся срочно заключать мир с недобитым афганским шахом — и это в тот самый миг, когда замаячила воистину грандиозная победа, обещавшая сделать всех персов вассалами Высокой Порты.

С другой же стороны, если султан пойдёт на мир с Россией, он покажет себя слабым. А при тех многочисленных противоречиях, что раздирали его государство изнутри — противоречиях, связанных с упорной модернизацией на европейский лад, с откровенным наступлением на привилегии духовенства, в частности с разрешением использовать печатные станки, — всё это могло создать предпосылки для серьёзнейшего бунта. И повод нашёлся бы более чем весомый: Россия осталась безнаказанной за то, что захватила вассала османского султана. А там, чего доброго, и иные вассалы примутся озираться — то в сторону России, то в сторону иных держав.

— Как ты думаешь, что следующим может сделать русский царь? — после долгих размышлений, накрутив не менее десятка кругов по просторной комнате, спросил султан своего визиря. Никто не смел прервать его молчания — слуги застыли у стен, точно изваяния, а сам Ибрагим-паша терпеливо ждал, опустив глаза.

— Из Петербурга мне дошли сведения, Великий падишах, что русский царь отдалил от себя бывшую рабыню, которую возвёл некогда в императрицы, и теперь, по слухам, намерен сделать своей главной женой княжну Кантемир.

— Это та, что мнит себя потомком византийских василевсов? Молдаванка? Или валашка? — уточнил султан, как бы между делом давая понять, что не вовсе чужд политическим реалиям земель, лежащих севернее Константинополя.

— Да, повелитель. А ещё мне ведомо, как русский царь умеет одаривать своих женщин. И ещё то, что тот позорный для него Прутский поход был в немалой мере спровоцирован отцом этой самой княжны…

— Ты, мой визирь, хочешь сказать, что Валахия и Молдавия станут следующей целью русского царя? — султан