Чужая траектория - Андрей Северцев

к знакомой стене и находят её на привычном месте. Он на секунду одеревенел в объятии — самую малость, на один вдох, — и тут же подался навстречу, обнял в ответ, потому что так было надо и потому что хотелось. Мать ничего не заметила: у неё был день свадьбы сына и сто дел сразу. Заметил он сам.

Она пригладила ему вихор на затылке — он отозвался с запозданием, чуть качнул головой не в ту сторону, в какую качнул бы тот, кого она гладила всю жизнь, — но и это ушло в суету.

— Аркашка!

Из комнаты вылетела Ляля — тёмно-русая, как он, живая, в новом платье с воротничком, которым явно гордилась, — повисла на шее, затараторила, не оставляя зазоров между словами:

— Приехал! А мы тут с ночи, мама не спала почти, всё боялась, что ты опоздаешь. А ты ел? А не замёрз в электричке, там же дует? А Света где, я с ней вчера весь вечер, она знаешь какая! А кольца купил? Покажи! А когда нас к себе позовёшь, я ж Москвы толком не видала, всё вокзал да Таганка.

Он не успевал отвечать, да она и не ждала ответов — спрашивала за двоих, сама же кивала на свои вопросы, тянула его за рукав. И в этом было спасение: её скорость закрывала все его заминки, ему не нужно было играть брата, достаточно было стоять и улыбаться, пока она тараторила. Сказать «покажи кольца» — он показал свёрток. Сказать «а Света» — Светлана как раз вышла из комнаты, в том самом светлом платье, уже без булавок.

— С пяти на ногах. Думала, не дошьют, — успела сказать она ему и тронуть за рукав, прежде чем Ляля бросила его и кинулась к ней.

Они тут же о чём-то зашептались, две девушки, голова к голове, про причёску, про платье, про что-то своё. Он на секунду выпал из середины, остался стоять в коридоре сбоку, и было разом легче и тяжелее: легче — что не на него сейчас смотрят; тяжелее — оттого что Ляля, которая его обожала, обожала не его.

Переодеваться его отправили в комнату Светланы. Костюм был один приличный, отглаженный с вечера, висел на плечиках на дверце шкафа. В коммуналке шло обычное утро поверх свадебного: за стенкой кто-то гремел вёдрами, у общего умывальника стояла очередь, в коридоре пахло горячим утюгом и подгоревшей кашей. Кто-то из соседей, проходя, поздравил его в спину, не останавливаясь. Анна Петровна носилась с кухни в комнату и обратно, считала на ходу тарелки, гоняла Колю за стульями. Никому не было до него особого дела. У всех в этом доме сегодня были руки заняты его свадьбой, и это его выручало больше всякого умения держать лицо. Он надел рубашку, взялся за галстук — и руки завязали его сами, ровно, точным узлом, даже красиво, так, как у прежнего хозяина этих рук никогда не выходило. Мать как раз заглянула за чем-то, скользнула взглядом по узлу.

— Ишь, научился. В Москве-то обтесался, гляди-ка, — сказала она беззлобно, почти с гордостью, и пошла дальше по своим делам.

Он посмотрел на себя в зеркало над столиком Светланы. В стекле стоял молодой мужчина в тёмном костюме, с ровным галстуком, готовый ехать расписываться. Маска держалась, и держалась хорошо — не его заслугой, а суетой этого дома, где никто никого не разглядывал, где у всех были руки заняты. Внутри было тепло и было тяжело, и тяжесть была не оттого, что он притворялся, а оттого, что не притворялся вовсе.

* * *

До ЗАГСа добрались трамваем, всей процессией — мать с Лялей, Анна Петровна, Коля в школьном пиджаке с подвёрнутыми по росту рукавами, Костя при галстуке, подруга Светланы из лаборатории, Пашка с Верой. Районный ЗАГС занимал второй этаж обычного дома, и, поднявшись, Аркадий не сразу понял, что они пришли: коридор как коридор, стулья вдоль стены, синяя крашеная панель, в которую упирался взгляд, графин на тумбочке. Только портрет Ленина над дверью говорил, что здесь учреждение, — то самое, где по будням оформляют и рождения, и браки, и смерти, не делая между ними особой разницы. На стульях ждала своей очереди ещё одна пара, немолодая, тихая; женщина держала на коленях сумочку и смотрела в пол, будто пришла не расписываться, а по делу, которое хочется поскорее закрыть. Гости столпились, заговорили вполголоса, Ляля шепнула что-то Светлане на ухо, Костя огляделся и кивнул сам себе. Аркадий стоял в середине и всё равно смотрел немного со стороны — как смотрят на чужой обряд, которого до конца не понимаешь, но в котором зачем-то стоишь главным.

Их вызвали. Регистраторша — немолодая женщина в синем жакете, делавшая это, видно, по многу раз на дню, — раскрыла большую книгу записей актов, спросила имена, сверилась с заявлением. Сказала несколько казённых слов о советской семье, о труде и согласии, ровным голосом, каким читают то, что прочитано тысячу раз. Потом пододвинула книгу и протянула ручку.

Аркадий взял ручку и расписался. Рука вывела «Ефремов» легко, привычным росчерком, без запинки — так, как расписываются на ведомости или на пропуске, не думая. Чужая фамилия давно стала его подписью. В этом не было ни торжества, ни ужаса, только короткая ровная мысль: «вот и расписался». Светлана расписалась после него, аккуратно, склонив голову; рядом поставили подписи свидетели — Костя размашисто, подруга мелко. Кольца обменяли тут же, без особого ритуала: он надел ей на палец тонкое, она ему — такое же; руки у обоих были холодные с улицы. Регистраторша произнесла, что они объявляются мужем и женой, закрыла книгу и кивнула следующим.

Снаружи, на лестнице и потом на улице, их обступили. Ляля обняла сначала брата, потом Светлану, потом опять брата. Костя жал руку и говорил, что вот, теперь по-человечески, теперь семья, и тут же, без перехода, что-то про то, что и комнату дадут скорее, женатым дают скорее. Пашка хлопал по спине и громко радовался за двоих. Мать стояла чуть в стороне, смотрела на них со Светланой и держала губы ровно, по-учительски. Тепло было кругом, настоящее, и он стоял в этом тепле, юридически женатый человек — женатый на чужой жизни, в которую успел