Чужая траектория - Андрей Северцев

после примерки платья, чтобы он сказал своё слово; заявление подано, день в ЗАГСе назначен. Костю Ефимова она уже видела, он заходил — понравился, толковый и тихий, будет свидетелем. Внизу — про маму, что та простыла, но уже на ногах, про брата Колю, что у него в школе четвертная, и просьба написать, какого числа он точно вернётся, чтобы мать не гадала. Подписано просто, без завитков.

Аркадий дочитал, сложил листок по сгибам, убрал в конверт и положил конверт на тумбочку. Лампа над столом гудела на одной ноте. В комнате было тепло и тихо. От пуска третьего ноября до свадьбы двадцать восьмого ноября было двадцать пять дней — ровно столько же, сколько он отсчитал в поезде в октябре, только тогда срок вёл к боксу, а теперь к ЗАГСу. Он потянулся и выключил лампу.

Глава 12. Свадьба

После полигона работа в отделе шла на убыль. Второй спутник был на орбите, телеметрию с борта разобрали по строчкам и закрыли в журналы, стенды свернули. Группа доделывала хвосты — то, что всегда остаётся после большого пуска и что никому уже не интересно. Аркадий сидел за столом, считал, переписывал начисто, сдавал листы Кошкину; всё это делалось руками и краем головы, а остальная голова была в другом месте. Кольца он купил заранее, в будний день, по дороге с метро — простые тонкие, без камня, какие берут инженеры на свою зарплату. Продавщица завернула их в папиросную бумагу. Он сунул свёрток в нагрудный карман и забыл про него до вечера. Свадьба шла к нему сама, как чужой поезд по расписанию, в котором он оказался не машинистом и даже не провожающим, а просто пассажиром с билетом на чужое имя.

Во вторник, двадцать шестого, он заехал к Светлане после работы — ненадолго, на полчаса. Светлана была в новом платье, светлом, с круглым воротничком, ещё с булавками по подолу: примерка не кончилась, Анна Петровна стояла рядом с нитками во рту, куталась в наброшенный на плечи платок и смотрела придирчиво. Светлана повернулась к нему — и ямочка появилась сама, как всегда, прежде улыбки.

— Только не обнимай, заколота вся, — сказала она тихо, одними губами, чтобы не сбить Анну Петровну со счёта. И, скосив глаза на подол, добавила: — Третий вечер шьём. Не дошьём к четвергу — пойду как есть, в булавках, как ёж.

Анна Петровна ждала, что он скажет своё слово, и он сказал простое, тёплое, то, что и полагается говорить зятю на пороге: что рад, что спасибо ей за дочь, что всё будет хорошо. Анна Петровна кивнула, вынула нитки изо рта и сказала, чтобы он не толкался под руку, раз пришёл — садись, чай поставлен. Он не остался на чай: до электрички было впритык, а назавтра с утра на работу.

Письмо из Костромы пришло в среду вечером, в общежитие, ровным круглым почерком, который он знал уже наизусть. Мать писала, что они с Лялей выезжают, будут в среду к ночи, заночуют у Морозовых — потеснятся, ничего. Что отец не едет: нога после Кёнигсберга разболелась к холодам, да и на льнокомбинате сезон, не отпускают. Но кланяется и благословляет, и просит передать молодым отцовское слово, она передаст. В конце, как всегда, был совет про дорогу и про то, чтобы он непременно поел перед ЗАГСом, а то знает она его — забудет. Свидетели были улажены: Костя со стороны Аркадия, со стороны Светланы — подруга из лаборатории. Логистика складывалась сама: в четверг он выедет первой электричкой, чтобы успеть переодеться у Морозовых; роспись назначили на половину первого; вечером — стол. Всё стояло по местам, как детали на сборочном стенде перед тем, как их соединят.

* * *

Первой электричкой он выехал затемно и всю дорогу простоял в нетопленом тамбуре, где окна заросли инеем по углам; от Ярославского до Таганки добрался трамваем. На улице было серо и сухо, рассвело не до конца, под ногами хрустели подмёрзшие за ночь лужи, изо рта шёл пар. Тяжёлую дверь подъезда он придержал рукой прежде, чем она хлопнула пружиной, — рука сделала это сама, без него. В подъезде пахло, как в июле, кошками и табаком, только теперь к этому прибавился холодный цемент и сырость. Побелка на стенах всё так же желтела, следы от чужих плеч стояли на тех же местах. Лестница узкая, поворот на каждом полупролёте, перила тёплые. Первый этаж, второй, третий. Ноги сами считали пролёты и сами знали, что их четыре. Молодое тело шло вверх легко, и в этой лёгкости уже не было ничего странного — он привык, она стала его собственной, как привыкает рука к новому инструменту.

На площадке четвёртого — три двери, те же таблички: «Морозовы — 3», «Сенцовы — 1», «Ерёмины — 2, после десяти не звонить». Но звонить не пришлось: дверь была приоткрыта, из квартиры тёк свет и тёплый гул свадебного утра — шаги, голоса, звяканье посуды, чей-то смех в глубине. Он толкнул дверь.

— Аркашенька!

Мать вышла из коридорной полутьмы быстро, будто ждала у самой двери, и обняла его — крепко, обеими руками, ткнулась лицом куда-то в воротник пальто. Он был на голову выше, и она тянулась к нему снизу. От платья её пахло дорогой и нафталином — надела лучшее, тёмное, что лежало в костромском шкафу до случая. Потом отстранила на длину рук, оглядела с ног до головы тем внимательным, прямым взглядом, каким смотрят учителя, поправила выбившуюся прядь — седую — со своего виска и заговорила; голос осел от бессонной дороги и ночи в поезде, но в нём не было ни капли усталости.

— Дай-ка погляжу на тебя. Похудел-то. Кормят вас там вообще? С дороги-то поел ли, или опять всухомятку?

Он стоял в её руках и отвечал что-то. Да, мам. Поел. Нет, не голодный. А руки её ходили по нему, поправляли воротник, смахивали что-то с плеча, и всё это было тепло и просто — так мать встречает сына, которого не видела полгода. Только руки эти искали другого. Они помнили чужие плечи, чужую спину, мальчика, которого растили двадцать четыре года. И тянулись к нему через него, как тянутся в темноте