Чужая траектория - Андрей Северцев

— Свет.

— Да?

Сзади по вахте кто-то прошёл, прозвенели ключи о бетонный пол, кто-то их уронил, поднял и ушёл.

— Свет, есть одна вещь...

— Что, Аркаш?

Пальцы на тёплом эбоните сошлись плотнее, и голос вышел на полтона ниже обычного. Слова, собранные за неделю, уже подходили к выходу — и встали, не дойдя. На их место, в ту же секунду, без выбора, без усилия, поднялись другие, рабочие.

— Свет, у нас тут перенесли дату.

— Перенесли? На когда?

В голосе Светланы стало деловое, как всегда, когда разговор переходил на работу.

— На раньше, сильно сжали график, но пока точно не понятно.

— Это получается, что в эти выходные ты к нам не придешь?

— Просто физически не успею, Свет, записку нужно уже сдать к понедельнику.

Светлана помолчала секунду, потом ровно:

— Хорошо. Если вдруг что поменяется, то обязательно позвони!

— Позвоню.

На той стороне была короткая пауза — звук переставленной посуды, далёкий чей-то смех в коммунальном коридоре.

— Аркашенька, дорогой, ты как?

Голос был ровный и спокойный.

— Я нормально, Свет.

— Хорошо. Целую тебя.

— И я тебя.

Щёлкнуло, связь оборвалась.

Он отдал трубку в окошко, расписался в журнале не глядя и пошёл к лестнице. На первой ступеньке остановился рукой за перила, на третьей пошёл дальше. К пятой ступеньке у него внутри встало короткое прозаическое: я что-то сделал. Что именно — не было сказано. Не «я смолчал», не «я солгал». Просто что-то сделал. Прошёл лестничный пролёт, на втором этаже свернул в свой коридор.

В комнате Пашки не было. Аркадий разделся, сел к лампе и открыл папку с пояснительной запиской.

* * *

Суббота в отделе была короче обычного дня и тише. К полудню половина столов уже пустовала: кто из соседних групп успел закрыть свою неделю и ушёл, кто сидел дописывал. Кошкин в общий зал не заходил вовсе, был у Тихонравова с утра и потом на полигонной части. К пяти Аркадий закрыл по записке всё, что можно было закрыть в отделе: расчётные таблицы, ссылочные схемы, выкладки по тангажу. Оставалось текстом написать пояснения и согласовать с проектным макетом, это можно было дома, если сесть с утра в воскресенье. На вахте на выходе журнал был раскрыт на той же странице, что и неделю назад, только заполнен едва наполовину. Расписался в графе ухода, забрал пропуск, вышел.

Вечером в общежитии сел за пояснительный текст и просидел до полуночи. Пашка к шести уехал к Вере: у её родителей в субботу был юбилей, обещал остаться на ночь. К полуночи в комнате было совсем тихо, лампа гудела одна.

В воскресенье с утра сел дальше. К двум часам Аркадий закрыл предпоследний раздел, отложил карандаш и решил пройтись.

Вышел через запасной выход общежития, мимо дворницкой каморки с лопатами и метлой. За корпусом тянулась бетонная дорожка к гаражам, узкая, в трещинах, с сухими листьями по краям. После нескольких серых дней вышло тонкое октябрьское солнце. Лучи косо били через ветви ясеней, пятна света лежали на бетоне, и Аркадий первые шагов десять щурился, не привык за неделю. У второго подъезда двое мальчишек играли в чехарду, женский голос звал их обедать, дети не отвечали.

Из открытого окна второго этажа шла передача, кто-то поставил радио погромче. Шли перечисления: успехи механизаторов на уборке свёклы в Тамбовской области, премьера в Малом театре, сводка о работе автоматических станций. И в конце короткой строкой: искусственный спутник Земли продолжает свой полёт по околоземной орбите, идут подсчёты прохождений над территорией Союза. Голос диктора уходил в фоновую речь. Аркадий уже отошёл от окна.

По дорожке дошёл до угла гаражей. Постоял там полминуты. От гаражей открывался вид на пустой задний двор — одинокий тополь у забора, штабель досок под брезентом, дальше забор и за ним крыши соседних корпусов, у трубы котельной поднимался ровный сизый столб. Аркадий посмотрел на этот столб не очень внимательно, как смотрят на любую вещь, которая давно стоит на своём месте.

Четырнадцать дней.

Не двадцать пять, как в прошлое воскресенье в поезде, и не двадцать, как утром в понедельник. Четырнадцать. Развернулся, пошёл обратно. У подъезда дети уже разошлись по домам, и на дорожке остался только брошенный картонный квадратик от спичечной коробки, прибитый ветром к бордюру.

В коридоре общежития на первом этаже стоял Кошкин, в плаще, только что зашёл с улицы. На ботинках мокрая листва, к каблуку прилип жёлтый клочок. В руке тонкая папка.

— Ефремов. Хорошо, что встретил. — Кошкин достал из внутреннего кармана плаща сложенный вдвое лист. — Командировочное у меня. Группа едет двадцать восьмого октября. В понедельник зайдёшь, заберёшь.

— Хорошо.

— До завтра, Ефремов.

Кошкин повернул к выходу: у него своя комната в семейном секторе, в другом корпусе.

Аркадий поднялся к себе. На втором этаже в коридоре кто-то жарил картошку, пахло маслом. У своей двери он на секунду задержался с ключом в замке. На этой неделе позвонит. Обязательно. Считал он теперь не до пуска, а до двадцать восьмого октября — оставалось восемь дней.

Открыл дверь, вошёл. То, что он начал сказать Свете и не сказал, осталось при нём — целым, неназванным, до следующего звонка.

Глава 11. Лайка и тишина

Неделя сборов прошла без сбоев. Пояснительную записку Аркадий дописал в среду, к четвергу согласовал с Кошкиным расчётную часть и передал задельные материалы группе на время отсутствия — таблицы по тангажу, ссылочные схемы, выкладки по каналу давления. Работы по второму изделию шли отдельной линией от основного потока отдела, под Кошкиным, и в Москве оставалось то, что можно было закрыть без него. В понедельник он зашёл к Кошкину, забрал командировочное, как тот и сказал в коридоре общежития: сложенный вдвое лист, штамп, подпись. Положил в нагрудный карман.

Светлане позвонил во вторник вечером, как и обещал себе. Разговор вышел короткий и без напряжения. Сказал, что уезжает в командировку с группой, вернётся к выходным, ближе к свадьбе. Светлана не стала спрашивать про работу — спросила только, тепло ли он оделся и взял ли свитер. Взял.