Чужая траектория - Андрей Северцев

на низком стенде под рабочей лампой, стояла фрезерованная цилиндрическая оболочка с двумя торцами, не покрашенная, без иллюминатора, без внутренней начинки. Около шестидесяти четырёх сантиметров в диаметре, как и стояло в бумагах. Лампа отражалась матовым пятном на боковой поверхности. Двое чертёжников у соседних досок не подняли глаз.

Аркадий проходил мимо. Взгляд задержался на полсекунды на этой оболочке и пошёл дальше. Без слов внутри, без вспышки. Просто короткое: вот сюда.

К двенадцати он был у своего стола. До обеда успел собрать рабочие исходники: ту же папку центровок, новую массу полезной нагрузки от Бори, отметки Кошкина по контуру. После обеда сел считать.

В среду после обеда Кошкин остановился у его стола.

— Заскочи к ним, сверь по эскизу. Боря обещал к двум часам новую раскладку ложемента.

В чертёжном зале оболочка стояла на том же стенде, но теперь рядом с ней, на низком приставном столике, лежали отдельные детали внутреннего наполнения: алюминиевый поддон с четырьмя петлями для ремней, маленький круглый иллюминатор с прокладкой, две короткие шланговые подводки. Без чучела, без обозначений массы — просто формы, разложенные на бумаге, как инструменты у хирурга на лотке. Боря показал ладонью на каждую деталь, цифры на полях раскладки совпадали с тем, что у Аркадия стояло в расчёте.

Аркадий сверил, кивнул. На обратном пути в зале СУ не сел сразу за стол, постоял с минуту у окна. Во дворе грузили ящики на полуторку, водитель курил, прислонившись к крылу. Аркадий вернулся за стол и открыл папку.

* * *

Вечером пришёл Пашка, был с Верой в клубе, смотрели «Высоту». Снял плащ, бросил на спинку стула, сел на свою кровать. Налил из общего чайника, отхлебнул.

— Аркаш, представляешь — живое существо в Спутнике. Собака на орбите! Вера говорит, я выдумал. Что это так, разговоры. А я ей: нет, Верка, всё всерьёз.

Голос был не громкий, наивный, без подкола и без подвоха. Аркадий сидел за столом у зелёной лампы. Тетрадь раскрыта на четвёртой странице — частный случай уравнения углового движения с упрощённым возмущением по тангажу. Карандаш в руке.

— Меньше языком, Паш, если первый отдел узнает, то три шкуры сдерёт, — сказал Аркадий ровно, не оборачиваясь.

Пашка хмыкнул, но не обиделся, переключился на Веру: у её подруги в субботу свадьба, в клубе на той неделе обещали новый фильм, названия он не запомнил. Заполнял паузу сам, как обычно. Аркадий продолжал писать, тетрадь медленно покрывалась цифрами и значками угла.

К одиннадцати Пашка лёг. К полуночи спал ровно, отвернувшись к стене. Аркадий просидел ещё час, потом ещё. К двум часам ночи блок по тангажу был почти закрыт — оставались две оговорки по предельным режимам, которые он решил перенести на утро. Лампа гудела тихо, под абажуром собралась мошкара, и кто-то один из этой мошкары летал по короткой дуге и снова возвращался к свету.

Аркадий поднял голову от тетради. Общежитские часы на стене показывали два с небольшим, на тумбочке рядом со стаканом лежал карандаш, который он потерял пару часов назад, поэтому в руке теперь был другой.

Не звонил любимой Свете с понедельника.

Сейчас была ночь четверга. С понедельника шёл четвёртый день, и за эти четыре дня он не вспомнил ни разу, что обычно по средам, в крайнем случае в четверг до обеда, он спускался на вахту и заказывал межгород. Ни в среду вечером, ни сегодня утром, ни вчера в обед в столовой — не вспомнил, потому что ничего не вспоминалось, было плотно занято другим.

Закрыл тетрадь, сложил листы с расчётами в папку, погасил лампу. Разделся в темноте, лёг. За окном где-то проехал мотоциклист и стих. Завтра пятница, завтра позвонит.

* * *

В пятницу утром расчёт он сдал Кошкину на руки. Кошкин полистал, поставил два карандашных вопроса на полях, остальное взял без замечаний.

— До конца дня посмотрю. В понедельник к Михаилу Клавдиевичу уйдут все твои расчёты.

— Понял.

К семи двадцати вечера Аркадий спустился на вахту. Дежурная за стеклом подняла глаза, узнала. Окошко с потёртой латунной рамкой, журнал заказов на стойке, на гвозде чугунный ключ от какого-то склада.

— Светлане?

— Светлане. На Москву.

— Минут пять.

Аркадий отступил к стене, не сел. На бетонном полу была тёмная вытертая полоса там, где жильцы каждый день проходили от выхода к лестнице. Считал не секунды, не дыхания, ничего не считал.

Через несколько минут дежурная сказала «готово» и передала трубку в окошко. Аркадий поднёс к уху. Эбонит был тёплый там, где его держала дежурная.

— Свет. Это я.

— Аркаш! — на той стороне послышались быстрые шаги, будто она только что добежала от двери своей комнаты по коммунальному коридору. Голос запыхавшийся. — Я думала, ты только в субботу позвонишь.

— Пораньше получилось.

— Хорошо, это очень хорошо.

В её голосе была улыбка. На той стороне был привычный шум коммуналки: где-то ставили чайник, по коридору прошли, у соседей через стену работало радио, слабо, неразборчиво.

— Ты ужинал?

— Поел уже, в столовой.

— Хорошо. Аркаш, у нас сегодня в лаборатории смех был. Зоя локтём задела штатив, склянки звякнули, все целы, а одна пустая возьми да покатись прямо под ноги Татьяне Сергеевне. Та подняла, посмотрела на свет, поставила на место и говорит: «Эту бережём, она у нас счастливая». Мы полдня потом её счастливой звали.

— Это какая Татьяна Сергеевна?

— Начальница лаборатории. Я тебе писала.

— А, да, извини, пожалуйста.

Светлана засмеялась, легко, потом рассказывала про мать. Анна Петровна на эти выходные поедет к двоюродной тётке в Подмосковье, простуда совсем прошла. Коля написал сочинение, получил за него четверку, поправил тройку. Все это она рассказывала с невероятной теплотой.

Аркадий слушал и держал трубку. Между его ухом и её голосом на той стороне сейчас была та самая граница, которую он впервые увидел ясно. Перед ней лежала ноябрьская свадьба и сверка по реактивам. Перед ним лежали третье ноября, четырнадцать дней, три кандидата у Яздовского, стрелка к дате