Чужая траектория - Андрей Северцев

минут. Спросил: ясна ли общая схема. Возражений не было. Кошкин выложил вторую страницу, рукописную, переписанные им пометки Чертока с полей задания. Несколько строк: «контур стабилизации — по тангажу, упрощённо, без ориентации», «расчёт устойчивости — Ефремов», «согласование с группой проектов — у Михаила Клавдиевича вторник, десять часов».

— К десяти у Михаила Клавдиевича, — сказал Кошкин. — Ефремов, идёшь. Иванов Виктор, ты тоже. Папки оставляем, идём с одним блокнотом.

Аркадий записал в углу листа: «10:00 — Тихонравов. Расчёт устойчивости тангаж, упр.». Свернул блокнот.

Пашка остался за своим столом. Поймал взгляд Аркадия через зал:

— К обеду вернешься?

— Должен, Паш.

* * *

В коридоре западного крыла Кошкин шёл впереди ровным шагом, Аркадий и Витя в полушаге за ним. До отдела Тихонравова было метров шестьдесят, через холл в восточное крыло.

— У Михаила Клавдиевича на оперативке, — бросил Кошкин, не оборачиваясь, — без подмигиваний, без хождений. Сидим, слушаем, говорим только когда спросят. Он не любит, когда вмешиваются раньше времени.

Аркадий и Витя пошли за ним молча.

В восточном крыле было заметно тише. На двери в конце коридора — латунная табличка: «Отдел проектов. Тихонравов М. К.». Кошкин постучал три раза.

— Да, заходите.

Голос изнутри был тише, чем у Чертока. Без церемоний.

В кабинете уже сидели шестеро. Комната была длинная, неширокая; у дальней стены, под окном, стоял начальственный стол с матовым стеклом поверх дерева. Но Тихонравов сидел не там. К приставному столу поставили ещё один, буквой Т, и он занял место в торце — не принимал доклад, а вёл разбор. У Чертока было иначе.

Аркадий успел отметить не всех сразу. Ближе к Тихонравову сидел высокий человек в тёмно-сером костюме, с военной выправкой и сединой у висков. Яздовский, полковник медслужбы, в штатском. Перед ним ровно, почти по линейке, лежала тонкая чёрная папка. С другой стороны копошились над ватманом двое проектантов; один уже тянул резинку с рулона. Ещё один, незнакомый Аркадию, устроился ближе к двери в чертёжный зал и что-то держал наготове в тетради.

Тихонравов поднял глаза:

— Кошкин. Заходите, садитесь.

Без отчества. Кошкин сел рядом с проектантами; Аркадий и Витя остались за ним, ближе к двери. На столе перед Тихонравовым лежали лист машинописи и раскрытая коленкоровая тетрадь. В руке — простой карандаш, остро заточенный.

— Давайте посмотрим, что у нас по второму изделию. Сергей Павлович вчера согласовал общий контур. Пуск — седьмого ноября. К погрузке нужно быть готовыми двадцать шестого октября. На проектную и конструкторскую часть у нас одиннадцать суток. Потом испытания и упаковка.

Он на миг замолчал, будто дал этой цифре лечь на стол вместе с остальными бумагами, и продолжил:

— Полезная нагрузка — биологический объект в герметичном контейнере. Параметры контейнера берём на себя, системы жизнеобеспечения — Институт. Носитель задельный, без существенных изменений. По вашей группе: стабилизация по тангажу, упрощённая. Без ориентации по солнцу.

Витя сразу начал писать. Кошкин не шевельнулся. Аркадий держал карандаш над блокнотом и ловил не только цифры, но и места, где потом придётся считать самому.

Тихонравов повернул голову влево:

— Боря, по контейнеру.

Боря-проектант расправил рулон. Бумага сначала попыталась свернуться обратно, он прижал край ладонью. На эскизе — цилиндр со скруглёнными торцами, длина около восьмидесяти сантиметров, диаметр около шестидесяти четырёх. Внутри ложемент для подопытного, ремни, маленькое окно, антенны телеметрии. Над рисунком — прикидка массы карандашом.

— Контейнер — пятьдесят килограмм с теплоизоляцией. Внутренний объём — около ста двадцати литров. Иллюминатор маленький, на одно сечение. Ремни — в четыре точки. Кормление и поение — автомат, на семь суток по проекту.

Тихонравов, казалось, почти не смотрел на ватман. Лишь раз опустил карандаш на поле раскрытой тетради и, пока Боря говорил, быстро набросал тот же контейнер — совсем схематично, в несколько линий. У одной стенки поставил стрелку и приписал: «термоизол. — впритык». Рядом — три вопросительных знака. Больше к рисунку не возвращался.

Аркадий заметил это и остался сидеть так же, будто ничего не произошло.

Тихонравов повернулся к Яздовскому:

— Владимир Иванович. По биологии.

Яздовский открыл папку без спешки, достал тонкую машинописную страницу и положил перед собой.

— Подопытный — собака. Самка, малого размера, до семи килограмм. Отбор завершим к двадцать пятому. Тренировка на центрифуге и в барокамере — параллельно конструкторской работе. По телеметрии: давление, пульс, дыхание, температура. Документ передадим Кошкину к среде.

На последних словах Яздовский чуть повернулся к Кошкину. Тот не записал, только едва подался к столу, словно отметил срок для себя. У Аркадия же осталось одно сухое слово: «подопытный».

Тихонравов дождался, пока Яздовский уберёт лист в папку.

— Владимир Иванович, ещё одно. Группе систем управления надо понимать, на какой интервал считать.

И уже к Кошкину:

— По теплу идём без активного контура. За тридцать дней его не сделать. Теплоизоляция, теплоёмкость контейнера, вентилятор обдува. В штатном режиме держим пятнадцать — двадцать пять градусов. Хуже всего светлая часть витка и патроны поглотителя. По верхней границе запас небольшой.

Он провёл пальцем по краю раскрытой тетради, будто оставил себе метку.

— Но пока укладываемся. Жизнеобеспечение считаем на семь суток, как в задании.

Пауза вышла короткой и рабочей.

— На седьмые сутки медицинская программа Института заканчивается. Для вас это граница рабочего интервала: физиология снимается, дальше — аппаратура и фотометры. Возврата у контейнера нет, это вы знаете.

Яздовский опустил голову один раз, не глядя на Тихонравова, в подтверждение. Боря-проектант тоже. Кошкин записал в свой блокнот короткую строчку. Вопроса не задал: на оперативке Михаила Клавдиевича уточнения по теплу решались потом, по телефону или у него же в кабинете один на один. Лишних минут не тратили.

Аркадий записал в свой: «Терморег. — пассивн. Коридор 15 — 25°. ЖО — 7 сут. После — только аппаратура». Поставил точку, выровнял строку под предыдущей. В голове на полсекунды, без слов, без эмоции — короткое, в кавычках, как имя в записной книжке: «Лайка». Дальше мысль пошла в потоке без особого выделения. Так её зовут. Полетит третьего ноября. Не семь суток. Пять-семь часов. Перегрев, потому что центральный блок не отделится и сорвёт часть теплоизоляции, и узкая верхняя граница, о которой Тихонравов только что аккуратно сказал «запас небольшой, но