Чужая траектория - Андрей Северцев

вечера». Негромко, но через ровный сухой воздух было далеко слышно. Где-то там, за две тысячи километров отсюда, в Москве, в коммуналке на Таганке, спала Светлана. Эта мысль прошла по нему ровной тёплой полосой и кончилась.

В столовой ИТР было светло и шумно. Длинные столы под клеёнкой накрыты беспорядочно: бутылки водки и коньяка, нарезанный хлеб, селёдка, банки с тушёнкой, открытые пачки папирос. Человек семьдесят, разные группы. Голоса громкие. Кто-то пел у дальней стены, кто-то спорил у входа.

Аркадий зашёл. Семихатов у среднего стола показал ему на свободный стул. Аркадий кивнул, но не пошёл сразу: в дальнем углу он заметил одинокую фигуру.

Черток сидел один за столом у стены. Перед ним — открытая бутылка коньяка, два стакана, тарелка с хлебом и нарезанной колбасой, кусок которой никто не трогал. Сидел, опустив руки на колени, смотрел в стол.

Аркадий подошёл к Семихатову, сказал вполголоса: «Сейчас». И пошёл через зал к Чертоку. Тот поднял взгляд за два шага до его подхода. Ладонью на пустой стул напротив: садись.

Аркадий сел. Черток налил ему в стакан, налил в свой. Уровень — на палец, не больше. Молчание стояло секунд десять.

Черток поднял стакан, не глядя на Аркадия.

— Ну. — Они тихо чокнулись. — За работу.

Выпили. Аркадий почувствовал тёплое в горле; глоток у него получился коротким — три месяца это тело не пило, он не делал этого ни разу с попадания. Кашлянуть себе не позволил, поставил стакан на стол.

Черток несколько секунд смотрел в стол. Потом, тихо, без интонации, почти как мысль вслух:

— Ну что, Ефремов. Куда мы теперь?

Аркадий понял: ответа от него не ждали. Черток произнёс это в стол, почти себе. Он мог бы промолчать. Мог бы сказать «вперёд, Борис Евсеевич», или «работаем» — Черток принял бы любую из этих фраз ровно и отпустил его. Но в груди у него была ещё тёплая степь, тёмные силуэты слева от рельсов и сорок пять минут одного пути по бетонной дороге.

Аркадий поднял голову. Голос у него был тихий, ровный, не как «я скажу важное», а как «я говорю то, что подумал».

— Борис Евсеевич. Нам надо научиться никогда не терять людей на стартовой площадке.

Черток замолчал.

Не улыбнулся, не нахмурился. Не отвёл глаз. Не кивнул. Несколько секунд он просто смотрел на Аркадия — внимательно, прямо, без выражения.

За соседним столом смеялись, кто-то пел.

Черток опустил взгляд в стол. Молчал ещё секунд пять. Потом, тихо, не отрывая глаз от стола:

— Идите спать, Ефремов.

Глава 8. Возвращение

Поезд пришёл в Москву к шести, электричка от Ярославского довезла до Подлипок к восьми, от автобусной остановки до общежития было двести метров пешком. Аркадий шёл по мокрому асфальту, под фонарём асфальт отражал жёлтое. В правой руке у него был фибровый чемоданчик, в левом боковом кармане лежало командировочное удостоверение со штампами прибытия и убытия. Дождь кончился, наверное, часом раньше.

У входа в общежитие, на стенде под стеклом, висели свежие газеты, и Аркадий, не доходя до двери, остановился перед стендом. На первой полосе «Правды» за пятницу, номер двести семьдесят восьмой, шёл крупный сухой заголовок: «Сообщение ТАСС». Под ним была выделена строчка, вынесенная из текста: «В результате большой напряжённой работы научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро создан первый в мире искусственный спутник Земли». Газета висела двое суток, под запотевшим снизу стеклом. Слово прижилось за два дня: уже не «изделие», не «шарик», не «ПС», а Спутник. Вот, значит.

В предбаннике пахло знакомой палитрой запахов общежития. За стеклянной будочкой сидела дежурная — пожилая женщина в шерстяной кофте, она вязала, не поднимая глаз. Подняла на секунду, узнала: «Ефремов? С прибытием». Аркадий кивнул, взял с крючка ключ.

Коридор был длинный, с голой лампочкой под потолком; из-за дверей шёл приглушённый радиоголос, с кухни смеялись, пахло чаем и жареным хлебом. Через четыре двери была его комната — за дверью свет, шорох страницы, значит, Пашка дома. Аркадий повернул ключ.

В комнате всё было так, как он оставил две недели назад: занавески в выгоревший цветочек задёрнуты до половины, зелёный абажур над его столом, в углу у двери — баян в чёрном дерматиновом футляре, на тумбочке фотография Светланы. Пашка сидел на своей кровати, спиной к стене, в синих шерстяных носках, в трико и старой клетчатой рубашке. На коленях у него лежал журнал. Увидел Аркадия, медленно опустил журнал на одеяло.

— Ну. — Поставил ноги на пол. — Ну привет. — Негромким и будто не своим голосом. — Ну ты дал.

Аркадий поставил чемоданчик у двери, снял плащ, повесил на крючок. Пашка встал, шагнул к нему и обнял коротко, неловко, два хлопка по спине. Отстранился, сел обратно.

— Аркаш, рассказывай. Какой он у нас был?

Аркадий опустился на свою кровать, начал расшнуровывать ботинки.

— Маленький.

— Чего?

— Маленький. С НП спутник был просто точкой с факелом. Полтора километра до старта.

Пашка хмыкнул, потянулся к электроплитке у тумбочки. Плитка была против правил, но плитки были у всех на этаже.

— Полтора километра. А я тут радио слушаю, голос Левитана: «Сегодня, четвёртого октября, в Советском Союзе». — Пашка попал в интонацию, не пародируя. — У меня мурашки, у всего отдела были — в понедельник кого ни встретишь, у всех такие лица. Будто каждый сам это сделал. Наш Спутник, понимаешь?

Внутри Аркадия проходило тёплое и горькое одновременно: для Пашки это и был их запуск, хотя Пашка на полигоне не стоял. И в этом тоже была самая настоящая правда. Полгода счёта на линейке, сданные расчёты, ночёвки в чертёжной — всё это сидело сейчас на этой кровати в синих шерстяных носках. Аркадий не хотел это умалять.

— Тебе бы тоже хорошо было там, — сказал он. — Не успели взять.

Пашка легко усмехнулся, будто ждал этой фразы. Подвинул свой стакан с чаем в сторону Аркадия:

— На, грейся.

Спиной, через плечо, у плитки:

— Светке-то отбил телеграмму, как доехал?

Молчание, ведь Аркадий ничего не отбивал. На вокзале была очередь, он отложил, решил: позвоню с вахты, как доеду; потом стало поздно, телеграф закрылся; потом устал.

— Завтра. С вахты.

Пашка не обернулся. Хмыкнул тише, чем хотел:

— Ну-ну.

Чайник на плитке начал шуметь. Пашка вернулся с двумя стаканами, протянул ещё горячий, сел напротив на свою кровать. Аркадий обнял свой стакан обеими руками, грея