Чужая траектория - Андрей Северцев

На НП было тихо. Кто-то у барьера курил, не разговаривая. Над степью — ясно, звёзды стояли до самого горизонта, как в первую ночь Аркадия в гостинице. Луны не было. Воздух сухой и холодный, стопы в ботинках начинали мёрзнуть.

По громкой связи шли отдельные команды короткими фразами: «расчёт пятый — готов», «расчёт второй — готов», «температура штатная», «давление штатное». Голоса разные, спокойные, рабочие. Это было не кино и не радиоспектакль — это была работа.

За шестьдесят секунд до старта прошло: «Минутная готовность». На НП все, не сговариваясь, замерли. Кто-то опустил сигарету в банку у барьера. Аркадий поднял бинокль — нашёл ракету в окуляре, держал в фокусе.

«Тридцать секунд». Ферму обслуживания отвели ещё раньше; теперь ракету держали только опорные фермы — она не стояла на них, а висела, схваченная за силовой шпангоут.

«Десять секунд». Аркадий услышал свой пульс в виске. Ровный, не учащённый, просто слышимый.

«Пять. Четыре. Три». Голос оператора без интонации. «Два. Один. Зажигание».

В нижней части ракеты, у её подножия, вспыхнуло яркое белое. Сначала беззвучно: свет шёл быстрее звука. У подножия стартового устройства раскатилось облако пара и пламени. Через долгие три-четыре секунды до НП дошёл рёв. Это не был звук — это было физическое давление: воздух стал плотным, потом задрожал, потом загудел низко, и гудение прошло сквозь грудь, через рёбра, через позвоночник. Кто-то рядом непроизвольно отшатнулся от барьера. Аркадий не отшатнулся — он схватился за барьер обеими руками.

Ракета не двигалась. Огонь под ней рос, а она всё ещё висела на фермах — шпангоут держал. Это длилось секунды, казалось — минуты. И потом, когда тяга пересилила вес, ракета пошла вверх, и опорные фермы, освободившись от нагрузки, разом откинулись в стороны на противовесах. Поначалу так медленно, что казалось, будто она парит, не летит. Уходила вверх — серебристая чёрточка с ярко-белым огнём в основании, длинным, как факел. Набирала скорость, поднималась выше; над степью разворачивался светящийся след — белый, потом светлеющий до жёлтого.

Все смотрели молча. Никто не кричал. Никто не аплодировал. Ракета уходила на восток, в небо, становилась точкой, а потом точка погасла.

На НП прошёл общий, единый тихий выдох.

Главное было ещё впереди — сигнал. Динамик громкой связи перекинули на приём радиостанции, и в первую минуту по нему шла пустота. Минута. Две. Три. Кто-то начал переговариваться вполголоса: «Должны уже принимать», «По графику — вот-вот», «Тише».

С дороги от бункерной зоны подошли двое. Воскресенский — всё ещё с биноклем в руке, Черток рядом, без бинокля. Никто не обернулся к ним надолго: все слушали динамик.

Аркадий стоял у барьера и в эту минуту впервые испугался по-настоящему. Не разумом — телом: пальцы на бетоне холодные, в виске пульс ускорился, в горле сухо. Он знал, что сигнал должен прийти. Знал время с точностью до минуты. Он знал это с двадцати лет. И вот потому, что знал, он сейчас и боялся: что своим присутствием здесь сместил какую-то крошечную траекторию, что сигнала не будет, что запись, которую он слышал в наушниках, в музее, в фильмах, окажется записью из другой истории, а в этой будет молчание динамика и пустота над степью.

На пятой минуте в динамике появился треск — слабый, ровный, помехи. Все на НП повернули голову.

И из треска проступило:

Бип. Бип. Бип. Бип.

Ровные короткие посылки, одинаковой высоты. Тот самый, который Аркадий слышал в записях с двадцати лет — в наушниках, на лекциях, в музее, в фильмах. Тот, который в его памяти всегда был старой записью, тонким, металлическим, мёртвым звуком истории. Сейчас он был живой. Он шёл из неба над их головами в реальном времени, без задержки, без записи.

Кто-то сказал вполголоса: «Принимают. Принимают». Кто-то громче: «Есть! Есть!». Воскресенский повернулся к Чертоку. Они смотрели друг на друга секунду — без улыбки, серьёзно. Потом Воскресенский протянул руку. Черток пожал. Без слов.

Аркадий стоял у барьера. В груди было горячее. Горло свело так, что дышать получалось через раз; он не отрывал взгляда от тёмного неба, в которое уходил из динамика ровный «бип-бип». Глаза наполнились, он этого не видел снаружи — но и Семихатов рядом отвернулся, и Нефёдов неподалёку тыльной стороной запястья что-то делал у глаз. Не один он.

Кто-то у динамика, повышая голос: «Орбита! Пошёл по орбите!» — и тогда уже на НП прокатилось короткое, рваное «ура», не парадное, частное.

* * *

Когда группа двинулась к автобусам, Семихатов оглянулся:

— Едем в столовую, кто хочет.

— Я подойду пешком, разомнусь.

Нефёдов посмотрел на него, ничего не сказал. Группа села в автобус, автобус развернулся на грунтовке и уехал, мигнув красными огнями. Аркадий остался один на НП. Постоял полминуты, дошёл до того места у бетонного барьера, где стоял на пуске. Провёл по нему ладонью. Бетон был холодный, пальцы у него немели. Развернулся и пошёл по бетонной дороге в сторону жилой зоны.

До рассвета оставалось ещё несколько часов. Небо на востоке было таким же чёрно-синим, только у самого горизонта чуть мягче, чем над головой. Звёзды ещё стояли. Тот же ровный сухой ветер. По бокам дороги — степь, плоская, бесконечная. Вокруг — никого.

Он шёл и думал. Не «я только что был на старте» и не «я внутри истории». Думал простое и страшное: что дальше. Через год — следующие пуски, всё пойдёт штатно. Через полтора года Луна-1 будет успехом. А потом — двадцать четвёртое октября тысяча девятьсот шестидесятого, полигон Тюра-Там, площадка соседняя, ракета Янгеля, маршал Неделин и семьдесят восемь человек на стартовой площадке за минуту. И четырнадцатое января шестьдесят шестого, Королёв на операционном столе. И тридцатое июня семьдесят первого, трое в «Союзе-11», все, кого пустят в этот корабль.

Эти три даты шли с ним по бетонной дороге, как идущие рядом тёмные силуэты слева от рельсов.

Внутри ровно зрело одно: молчать он больше не будет. Не «начинаю действовать», не «приступаю». Молчать — больше — не будет.

Обычно от НП до жилой зоны было минут тридцать пять пешеходной дорогой. Он шёл сорок пять. Замедлял себя нарочно. На последнем километре в степи появился звук далёкого пения — кто-то у одного из домиков ИТР затянул «Подмосковные