Чужая траектория - Андрей Северцев

Громов, кладя шестёрку, бросил в стол, ни к кому:

— Слышали, Главный сам в этот раз поедет?

— Когда? — спросил Нефёдов.

— Перед самым пуском. Самолётом, говорят.

Дима, тасуя:

— Главный без полигона — как Хрущёв без речи.

Все коротко засмеялись, разговор уплыл на другое. Аркадий не вмешался. Внутри прошёл короткий звон: значит, Королёв точно будет, значит, он его увидит.

Поздно вечером, когда все разошлись по полкам, он лежал на верхней. Поезд после Актюбинска шёл через ночную казахскую степь, и в окне было чёрно — только отражение их лампы купе плавало по стеклу да на станциях вдалеке проплывали редкие огни, без зданий, по одному, по два. Стекло чуть дребезжало от сухого ветра — этот шёл сплошной струёй, без порывов, как будто его кто-то выдувал из общей трубы.

Аркадий думал — вяло, без напряжения — о том, что завтра. Не о ракете и не о Королёве. Думал о том, что в чужой папке у Калинкина в первом отделе сейчас, наверное, ничего не происходит — папка лежит, как лежала. И ещё — что если Черток делал запрос в Бауманку, фамилия, скорее всего, не нашлась; но Черток не подал виду тогда и не подаст и потом. Это был не страх — просто факт, который висел в воздухе и про который надо было помнить.

Где-то на грани сна всплыл голос — без лица, без обстоятельств, тёплый и низкий, говоривший что-то про работу и про то, что без работы человека нет. Он не успел разобрать, чей это был голос. Уснул.

* * *

Поезд встал в темноте, и проводник по коридору коротко прошёл от тамбура: «Тюра-Там. Тридцать минут стоянки, кому здесь — выходим». Аркадий уже стоял одетый. В тамбуре в лицо ударил холодный сухой воздух — плюс шесть, не больше — и сразу же ровный ветер, без порывов, как в трубе. Платформа короткая, бетонная, фонари редкие, жёлтые, в ореоле взвешенной пыли. На путях рядом стояли ещё несколько составов — товарные, накрытые брезентом, охрана в шинелях с винтовками.

Где-то в этом составе ехал спутник, но в каком вагоне, Аркадий не знал и узнавать не собирался.

На утоптанной площадке у вокзала стояли два помятых ПАЗа, фары жёлтые, тусклые. Семихатов сверил группу:

— В правый автобус. Документы при себе.

В автобусе пахло соляркой и табаком, кресла с потрескавшимся дерматином. Шофёр-казах в стёганой телогрейке молчал. Дорога была грунтовой, фары вырезали край пути впереди, по сторонам стояла чёрная степь без признаков жизни. Минут через двадцать пять остановились у комплекса побеленных одноэтажных и двухэтажных домов — без табличек, с одинаковыми окнами в одинаковом порядке. У одного из подъездов горел фонарь, и в круге света стоял солдат с автоматом — не парадный, просто стоял.

Семихатов разобрал ключи у администратора — женщины лет сорока в платке — и распределил номера. Аркадию с Нефёдовым достался один на двоих, второй этаж, окно в степь.

В коридоре пахло извёсткой и керосином — где-то дальше горела керосинка в комнате коменданта. Половые доски скрипели, лампочки в коридоре горели не во всех патронах. Номер был три на четыре метра: две панцирные койки с серыми одеялами, две тумбочки, графин с водой, настольная лампа на короткой ножке. Окно с тонкой ситцевой шторой. Туалет — на улице. Умывальник за стенкой, общий на этаж.

Нефёдов разделся, лёг и уснул минуты за три. Аркадий ещё стоял у окна, открыл форточку. Воздух сразу в лицо — не холодный, а такой, что из тебя забирает воду. Луны почти не было, только россыпь звёзд от горизонта до горизонта. В Подмосковье такого неба не бывало; здесь оно стояло до самой земли, и середина его была забита звёздами, как насыпью.

Где-то далеко гудело без скачков — то ли тепловоз, то ли работа в МИКе ночной смены, не различить. Это и был полигон.

Он закрыл форточку, сел на свою койку, достал коленкоровую тетрадь, открыл на чистой странице. Обмакнул перо, подумал секунду и написал три слова: 26 сентября. Прибыл. И всё. Промокнул, закрыл и положил обратно.

Лёг и долго не засыпал — не от тревоги, а от того, что место, которое он годами держал в голове как «там», теперь было «здесь», и эта замена местоимения требовала своего времени.

К шести утра он не спал. Лежал, смотрел в потолок. На потолке была трещина — другой формы, чем в общежитии в Калининграде; та шла от угла к люстре, эта от карниза к середине под углом. За два месяца общежитская трещина стала «своим» потолком, и сейчас он отметил эту — как «не-свою». Подмена шла независимо от него.

Поднялся, открыл шторы. Степь при свете была другой, чем ночью. Сначала — не пейзаж, а оптический шок: горизонт прямой, без леса, без рек, без ничего. Земля цвета охры с серым. Полынь, верблюжья колючка, редкие кусты саксаула. Дальше — постройки полигона: водонапорная башня, низкие домики, бетонная дорога к Монтажно-испытательному комплексу. Сам МИК виден отсюда — длинный приземистый корпус, в полутора километрах. Ещё дальше, правее, маленькая на расстоянии стартовая площадка: ферма обслуживания, бетонные обводы, мелкие точки людей у её подножия.

Никакого пафоса внутри не было. Было методичное узнавание: вот, здесь и так. И ещё одна мысль, тихая: 1957-й. Деревянные бараки. Пыль на бетонной дороге. Это всё ещё юное место — оно ещё не научилось себя помнить.

Нефёдов проснулся, кашлянул:

— Холодно, чёрт. — Закрыл форточку, которую, видимо, сам ночью открывал. Пошёл мыться.

Двадцать седьмое было днём формальностей: инструктажи, пропуска, краткое появление в МИКе во второй половине дня без работы, ознакомительное. Аркадий поприсматривался к коридорам и к рабочим зонам, и больше ничего за этот день не сделал.

* * *

В субботу 28-го к восьми утра группа подошла к МИКу. Здание было длинное, серое, кирпично-бетонное, с одной торцевой стороной, частично откатанной — раздвижные ворота на роликах, в восемь метров шириной, отъехали наполовину.

Зашли через боковую дверь,