Чужая траектория - Андрей Северцев

Ефремов А. Н. — есть.

Он глядел на своё имя в этом списке несколько секунд. Просто глядел, без внутреннего комментария.

На улице было не летнее — воздух стал чуть острее, запах другой. Листья на тополях у главного корпуса начинали желтеть с краёв, пока только с краёв.

Ефремов А. Н. в списке. Он не просил — и всё равно ехал. Впереди две с небольшим недели — и полигон.

Глава 6. Дорога на пятый

В субботу 21 сентября Аркадий разложил на кровати то, что собирался везти. Две смены белья, тёплый свитер крупной вязки, запасные носки, бритва в кожаном чехле, мыло в металлической мыльнице, зубной порошок, полотенце. Отдельной стопкой — то, что в портфель: коленкоровая тетрадь, две перьевые ручки, чернильница в плотно закрытом стакане, обёрнутая старым чехлом от очков прежнего Аркадия. Конверт с командировочным — в боковой карман, чтобы не замялся. Стоял над этим списком уже несколько минут и всё равно не закрывал чемодан.

Чемодан был старый, костромской, с латунным замком, который щёлкал чуть хуже, чем должен; внутри — сухой запах подкладки. Аркадий проснулся ещё до света, привыкая к мысли, что через два дня его здесь не будет. Под одеялом было прохладно — впервые с июля, — а пол в общежитии уже совсем холодный: отопление включат не раньше первого октября.

Где-то к девяти Пашка за стеной начал ходить — слышно было, как скрипит соседская кровать, потом дверь, потом шаги в умывальник. Аркадий не вышел.

К полудню всё было сложено. Он сел за стол, открыл коленкоровую тетрадь — на первую страницу, где в одну из первых ночей написал четыре слова под обложкой: Не предать. Не соврать. Помнить зачем. Над ними было пусто на полпальца. Обмакнул перо и добавил: Не торопиться. Без даты. Промокнул и закрыл тетрадь.

Под матрацем лежало письмо матери, пришедшее в начале сентября. Он перечёл его ещё раз — про Лялю, про отцово колено к погоде, про костромские листья — и положил конверт обратно: письмо было для дома, не для дороги.

К часу он спустился на вахту. Эбонитовый телефон с диском стоял у вахтёрши, на тумбочке, накрытый связанной салфеткой. Вахтёрша вязала, не поднимая глаз от спиц.

— В Москву можно?

— Кому?

— Невесте.

Она глянула поверх очков. — Сколько говорить будешь?

— Минуты три.

— Звони.

Номер он помнил по бумажному справочнику прежнего Аркадия — за два месяца успел этот номер выучить. Длинный гудок, второй, третий. На третий подошла соседка по коммуналке, голос усталый, женский, с одышкой:

— Слушаю.

— Светлану Алексеевну, пожалуйста.

— Сейчас.

Трубку положили. В отдалении соседка крикнула в коридор: «Светлана, телефон!» — и где-то дальше отозвался другой голос и зашлёпали тапочки. Аркадий ждал. На вахте пахло хлоркой и старой пылью с перил.

— Алло.

— Свет. Это я.

— Аркаш. — Маленькая пауза. — Что-то случилось?

— Нет. Всё хорошо. Я еду в командировку. Со вторника. Звоню сказать.

На том конце замолчали, и в этом молчании он услышал кухню за её спиной: кто-то наливал воду, кто-то что-то говорил по-домашнему, не разобрать.

— Надолго?

— Недели на две. Может, чуть больше. Из тех мест писать неудобно — почта медленная.

— Куда?

— Свет, ты сама знаешь.

— Понятно. — И опять пауза, не обиженная, а внимательная, какая у неё бывала, когда она слушала. — Береги себя там.

— Буду. Я вернусь. Свет, я тебе из Москвы вечером перед поездом ещё попробую позвонить.

— Если получится.

Он хотел сказать «если получится — позвоню обязательно», но это повторяло её слова, и он замолчал. В трубке было слышно её дыхание.

— Свет.

— Что?

И тут он не нашёл слов. Сказать ему хотелось то, ради чего стоило бы сесть в электричку и приехать к ней очно, — но как раз поэтому он и не сказал: по телефону этого не говорят, а в Москву он сегодня не поедет.

— Ничего. До связи.

— До связи.

Положил трубку, секунду стоял с рукой на холодном эбоните, как будто что-то ещё может прийти по проводу обратно. Не пришло, и он поднялся к себе.

Воскресенье 22-го прошло одно. Он сверил чемодан против списка, перечитал две главы из Боде, к четырём начал думать про ужин, и в этот момент в дверь стукнули — три коротких, один длинный. Это был Пашкин код, ещё с июля.

Пашка вошёл с двумя кружками чая. Поставил одну Аркадию на стол, другую поставил себе — но не на тумбочку, не у кровати, а на угол стола, как ставят вещь, которую через пять минут унесут. Сел туда же. Не на кровать.

— Завтра, значит.

— Завтра.

Пашка дул на чай, смотрел в окно во двор, на жёлтый фонарь. Молчали с минуту. Потом он негромко, не оборачиваясь:

— Аркаш. Если что — Светке если что-то, ну, надо помочь, что-нибудь — пиши, я съезжу.

Аркадий взглянул на него. Круглое доброе лицо, домовитый, готовый встать за своих, — этот Пашка был тот самый, с июля. Только смотрел он сейчас не в глаза, а в окно, и его «съезжу, если что» было сказано так, как говорят то, что в норме не говорится.

— Спасибо, Паш.

— Ну. Удачи.

Пашка поднялся, забрал свою кружку и вышел. Дверь закрылась без хлопка. Аркадий остался один, с тёплой ещё кружкой на столе, и эту кружку не стал пить.

* * *

В понедельник 23-го на платформе Подлипки группа стояла молча, выдыхая в прохладное небо. Аркадий с чемоданом и портфелем, в пальто с поднятым воротником. Семихатов в очках, в плотном демисезонном пальто, с планшетом подмышкой. Нефёдов и Дима, сонные. Громов — лет сорока, лысоватый, в пиджаке, который уже выглядел дорожным. Лазарев — высокий, молчаливый, с одним чемоданом без портфеля. Семихатов оглядел всех и больше ничего не сказал, пока не подошла электричка.

В вагоне Аркадий сел у окна. Подмосковные перелески шли мимо в пожелтевших краях. Этот пейзаж он помнил из своей жизни, видел его сотни раз из такой же электрички, только в другие