Чужая траектория - Андрей Северцев

Семихатов через ряд негромко:

— Ярославский — переход на Казанский. Казанский — построение в зале ожидания, семнадцать ноль-ноль. Вопросы?

Никто не задал.

Пришли на Ярославский. Москва встретила людным стылым вокзалом, паровозным паром у дальних путей, запахом палёного угля. До Казанского было рукой подать.

В зале ожидания Казанского Семихатов раздал бланки командировочных, сверил каждого по списку. Папка Аркадию досталась тоньше других — ему везти было меньше документов, что соответствовало его положению младшего в группе. До семнадцати — свободное время, с обязательством не пропадать дальше чем на час.

Аркадий сел в зале ожидания на жёсткой деревянной скамье, портфель на коленях, чемодан между ног. Над головой — высокий потолок с лепниной в восточных мотивах: Казанский был воротами на восток. Гудел вокзал, из репродуктора объявляли поезда, женщина с тазом ходила вдоль рядов, продавала семечки в кулёчках из газеты.

Он мог бы вызвать Светлану. Час до её работы и обратно — при удачном метро она доехала бы до Казанского минут за сорок, и ещё двадцать у них было бы на руки. Можно было постоять с ней у колонны, подержать её за руку, ничего не сказать главного, как не сказал по телефону. Он подумал об этом, поглядел на часы. Не вызвал.

К пятнадцати на дальнем перроне начал собираться состав. Тёмно-зелёные пассажирские вагоны без маршрутных табличек, только номера; между ними — несколько товарных, накрытых брезентом, у которых стояла охрана в шинелях. У вагонов прохаживались люди в штатском, проверяли пропуска, сверяли с короткими списками. По-конвейерному.

К семнадцати Семихатов подвёл группу к третьему от хвоста вагону, отдал пропуска, подождал. Потом обернулся к своим:

— Спутник едет в этом же составе. Не глазеть.

И всё. Произнёс это ровно, как сообщают температуру за бортом, и больше не возвращался к этому. Аркадий посмотрел в сторону товарных вагонов — на брезент, на охрану в шинелях — и снова на свой пассажирский. И ничего не сказал. Но запомнил, как сказано: в этом же составе.

Им с Нефёдовым и Громовым досталось купе. На столике у окна стоял графин с водой и два стакана в металлических подстаканниках — потёртых, с гравированным узором, давно потерявшим контур. Пахло пылью, лаком от полировки и едва — старой угольной пылью, какой в плацкарте не бывает, а в спецпоезде есть. Проводник, пожилой, в форменной шинели, положил на полку стопку газет.

— Чай? — спросил он.

— Потом, — отозвался Семихатов из коридора.

В семнадцать сорок поезд тихо толкнуло раз, второй, и состав тронулся. Аркадий смотрел в окно, как Москва уходит, и удивлялся не тому, что она уходит, а тому, как буднично, медленно, как от любого пассажирского. Никаких прощаний, никакого парада.

К темноте за окном тянулись чужие станции и редкие огни. В соседнем купе у старших что-то отмечали — через стенку слышалось приглушённое позвякивание стакана и негромкий смех. Аркадий лёг на верхнюю полку, под щёку — свёрнутое пальто. Стук колёс на стыках шёл ритмично, и он уснул быстро, как уснул бы всякий молодой инженер в дороге; прежний — сорокадвухлетний — уже не спал бы.

* * *

Утром второго дня он проснулся к семи. В купе пахло чаем, бритвенным мылом и табаком из коридора. Громов брился у умывальника в торце вагона. Нефёдов в нижней рубашке сидел у окна, читал «Технику молодёжи», сложенную пополам по корешку.

За окном была другая страна. Среднее Поволжье — поля широкие, без леса, с жнивьём и редкими посадками. Поезд прошёл за ночь Куйбышев и шёл на Кинель. На станциях, где он задерживался на минуту, к вагонным окнам подходили старухи в платках, держали в руках яблоки и варёную картошку в полотняных мешочках, поднимали их на уровень глаз и молча показывали. Кто-нибудь из соседнего купе опускал стекло, покупал.

Аркадий слез, пошёл к умывальнику. Чугунная раковина, кран с педалью, зеркало в металлической рамке. Намылил щёки, взялся за бритву. Бритва была опасная, и руки прежнего Аркадия знали её лучше, чем знал он сам — рука вела сама, без особого участия мысли. В зеркале — лицо двадцатичетырёхлетнего, которое он почти научился узнавать своим.

К полудню в купе зашёл Семихатов с двумя кружками чая. Одну поставил на столик, другую держал в руке, и сел напротив.

— Ефремов, вы первый раз туда?

— Первый.

Семихатов сделал глоток и помолчал.

— Тяжело будет первые сутки. Жара днём ещё бывает, ночью — холод, и весь день — сухой ветер. Глаза посадите — будете лечиться неделю. Очки тёмные есть?

— Нет.

— Спросите в МИКе у Воскресенского. Выдадут защитные.

Это была первая фраза за два месяца, в которой Семихатов проявил что-то похожее на участие. Не теплоту — а признание факта, что Аркадий теперь на полигон тоже едет, не остался на своём месте в зале.

Громов из угла, не отрываясь от газеты:

— У нас на пятом, кстати, в позапрошлом году двое сгорели — ну, не в смысле умерли, обгорели. На солнце. Лежали потом по неделе с компрессами.

Нефёдов перелистнул страницу:

— Глупости. Это в Капустином Яру было, а не на пятом.

— Один чёрт, степь.

— Не один чёрт. У них там вода другая, и ветер другой.

Громов хмыкнул, газету сложил пополам. Аркадий молчал, слушал. Семихатов смотрел в окно, улыбаясь каёмкой губ.

К вечеру поезд прошёл Оренбург и ушёл на юг. За окном — открытое степное пространство Южного Урала, ещё в траве, но уже без леса. Тени от поезда тянулись по сухой земле длинными полосами.

В коридоре у окна Дима с Лазаревым раскладывали «дурака» на двоих, потом подключились Громов с Нефёдовым. Аркадий смотрел, не садился. Карты он играл плохо, и это было сейчас в его пользу: молодой Аркадий из костромской семьи учительницы и инженера тоже играл плохо.

Появился Семихатов — с подстаканником, не с водкой. У старших в третьем купе слышно было, как открывали бутылку и кто-то начинал негромко рассказывать историю с фамилиями, Аркадию незнакомыми. Семихатов в ту сторону не пошёл, сел с молодёжью к картам. Аркадий это