Через океан - Игорь Алмазов

— Третье?

— А третье — отравление.

— Провизией, — сказал я.

— Провизией, — согласился штаб-лекарь. — Казённой провизией, принятой в Портсмуте по описи и оплаченной из казны.

— И что будет?

— А будет вот что. Первое: следствие. Второе: ответит шкипер, который эту муку принимал и расписался. Третье: станут разбираться с тем, кто её продавал, и с нашим комиссионером, который при этом был. И виноватым выйдет шкипер. Потому что подпись его.

— Но он же не мог знать!

— Не мог, — согласился штаб-лекарь. — А подпись его. И вот я третью ночь сижу и думаю, каким словом мне это назвать, чтобы и правду сказать, и человека под суд не подвести.

Всё плавание я считал этого человека осторожным. Я думал, что он не любит новшеств, что ему спокойнее по-старому и что всякое моё предложение он проверяет из лени. А он всё это время держал в руках бумагу.

А бумага живёт дольше больного. Человек выздоровеет и забудет. А строка в ведомости ляжет в Адмиралтейство, и по ней через три года будут судить о нём, о шкипере, о провизии и обо всём корабле. И всякое моё новшество, под которым он ставил подпись, ложилось туда же. Известь. Кружки. Правила. Заключение на Прошку.

Он подписывал их своим именем.

— Ваше благородие, — сказал я. — Простите.

— За что?

— За то, что я вас три месяца считал перестраховщиком.

Новицкий поглядел на меня и вдруг усмехнулся.

— Считали?

— Три месяца считал.

— И правильно считали, — сказал он. — Я и есть перестраховщик. Только вы теперь знаете отчего.

Мы сидели над этим листом, я думаю, час. И перебрали всё. Отвергли горячку из-за карантина. Отвергли Антонов огонь из-за комиссии. Отвергли отравление из-за шкипера. Пробовали «судорожную болезнь» и отвергли, потому что судороги были у двоих, а прочие двадцать четыре обошлись. Брали «повреждение чувствительности» и отвергли, потому что такого в перечне тоже нет.

И вот тут Новицкий сказал странное.

— Вершинин, а отчего вы уверены, что это мука?

Я поднял голову.

— Я вам крупинки показывал.

— И я их видел. Я не к тому, что вы неправы. Я к тому, что мне в девяносто седьмом тоже всё было ясно. Мне было двадцать четыре года, и я служил при госпитале. И привезли мне мужика с воспалением в боку.

— С каким воспалением?

— С каким тогда возили. Жар, боль в боку, дышать не может. Я его слушал ухом и ничего не разобрал.

— И что вы сделали?

— Отворил кровь, — сказал Новицкий. — Как учили. Шестнадцать унций.

— И?

— И к вечеру ему стало легче. Жар упал, дышать стал ровнее, и через неделю он ушёл домой своими ногами. Его звали Гаврила Силин. Я его помню по имени двадцать лет.

Он поглядел на меня.

Кровопускание не помогает. Я это знаю твёрдо. В моём веке это доказано, пересчитано и оставлено, и всякий студент знает, что при воспалении лёгких выпустить у человека фунт крови значит сделать хуже.

А этот человек своими глазами видел, как оно помогло.

И он не врёт.

Мужику стало легче к вечеру, и он ушёл своими ногами, и это чистая правда. Только легче ему стало не от кровопускания.

Ему стало легче оттого, что он выздоравливал сам, как выздоравливают семеро из десяти. И совпало. А Новицкий увидел совпадение и запомнил имя.

— Ваше благородие, — сказал я осторожно. — А сколько таких было после?

— Много.

— И всем помогало?

Он помолчал.

— Не всем, — сказал он. — Половине.

— А половине?

— А половина померла.

— И как вы это себе объясняли?

— Никак, — сказал Новицкий просто. — Думал, что у тех болезнь была сильнее.

Тут я не нашёлся с ответом. Потому что возразить ему было нечем.

У него был опыт — честный, собственный, двадцатилетний, — и в этом опыте кровопускание помогало половине. А что половина выздоровела бы и без него, доказать я не мог ничем.

И он сказал то, ради чего, я думаю, и завёл этот разговор.

— Я к чему это, Вершинин.

— К чему?

— К тому, что я своим глазам верил двадцать лет и ошибался, — он поглядел на свечу. — А вы верите своим крупинкам три дня.

— Ваше благородие…

— Я не спорю, — он поднял руку. — Я вам говорю: пишите так, чтоб можно было переменить. Пишем так. «Болезнь неизвестного свойства с онемением конечностей и расстройством чувств, прекратившаяся по удалении из пищи хлеба, выпеченного из ржаной муки портсмутской поставки».

Формулировка была гениальная. В ней нет ни одного слова неправды. Болезнь неизвестного свойства, так оно и есть, потому что её никто не знает. С онемением конечностей и расстройством чувств' — это описание, а не диагноз, и описание точное. Прекратившаяся по удалении из пищи хлеба' — это факт, который мы наблюдали.

И ни одного слова, которое тянет последствия. Тут не сказано «горячка», и карантина не будет. Не сказано «Антонов огонь», и комиссии не будет. Не сказано «отравление», и шкипера не тронут. А связь с мукой указана, и указана так, что всякий понимающий её увидит, а всякий ищущий виноватого не найдёт статьи.

— Ваше благородие, это хорошо.

— Ничуть, — сказал Новицкий. — Это единственное, что можно написать.

Писал он медленно и красиво, а дописав, посыпал написанное песком и сдул его.

— Ну вот. Теперь это правда, Андрей Ильич.

— Отчего теперь?

— Оттого, что написано, — сказал штаб-лекарь. — Вы поймите. То, что мы с вами тут говорили, через год забудется. А это останется. И через сто лет, ежели кто полезет разбирать, он прочтёт вот это. И это будет всё, что случилось.

Мы посидели молча.

— Ваше благородие, дозвольте спросить.

— Спрашивайте.

— Сколько у нас нынче травм?

Он поглядел в свой лист.

— За нынешний день?

— За нынешний.

— Одна, — сказал Новицкий. — Вывих челюсти у Ерофеева. Вправлен на месте, без последствий.

— И всё?

— И всё. При купели на вантах их было бы четыре.

— Вы считали?

— Я всегда считаю, — сказал Новицкий. — Двое с вант, один в купели и один в драке.

— Отчего именно четыре?

— Оттого, что я такое видел