Через океан - Игорь Алмазов

Он поднялся и стал прибирать бумаги.

А я стоял и понимал, что мне сейчас сказали. Он назвал число. И в этом числе было всё.

Четыре травмы, которых не случилось. Он не мог сказать этого вслух, потому что не хвалит никого и никогда, и потому, что всякая похвала обязывает.

А число назвать мог.

— Ступайте спать, Вершинин, — сказал он. — Завтра обход.

* * *

К себе я пришёл в первом часу. Достал свою тетрадь и раскрыл её. Грамота лежала там, между листами, куда я её положил днём.

Я развернул и перечёл ещё раз. «Впредь сухопутнымъ не числить». Подпись с росчерком.

День у меня вышел странный. С утра я выторговывал у капитана то, чего не хотел, и брал на себя ответ. Днём меня макали в парусину и мазали смолой. Потом я вправлял человеку челюсть при всей команде. Вечером я молчал в кают-компании, потому что мне было что сказать.

А ночью мы со штаб-лекарем придумывали, каким словом назвать болезнь, которой ещё нет.

Я убрал грамоту обратно и стал раздеваться. И в эту минуту стукнули в переборку. Я подошёл и открыл.

В дверях стоял Литке.

— Фёдор Петрович?

— Андрей Ильич, — он кашлянул. — Не спите ещё?

— Не сплю.

— Я к вам не как к лекарю. Мне поговорить надобно, — сказал Литке. — Только чтобы никто не знал. Боюсь, я останусь в Рио.

Глава 10

Я посмотрел на Литке.

— Присаживайтесь, ваше благородие, — сказал я. — И рассказывайте по порядку.

Литке присел и достал белый полотняный платок. Подержал его в руке.

— Андрей Ильич, я хочу сказать сразу.

— Говорите.

— Я знаю, что это, — он говорил ровно. — У меня сослуживец под Данцигом от этого умер.

— И что?

— А то, что я знаю, чем это заканчивается.

Я уже понял, что там, но не торопил его.

— Фёдор Петрович, вы боитесь помереть?

Он поглядел на меня, и в глазах у него было удивление.

— Нет.

— А чего?

— Что меня высадят в Рио. Чахоточных не возят. Меня свезут на берег и сдадут консулу, а тот определит на первое попутное судно, идущее в Европу, и через полгода я буду в Кронштадте. Меня освидетельствуют и запишут неспособным. И это навсегда, Андрей Ильич, потому что с такой записью в море не берут никогда. Ивану Саввичу напишут прежде, чем я доеду. Он меня во флот привёл, он за меня ручался.

Ни слова про смерть. Двадцать лет от роду; человек убеждён, что у него чахотка, а всё, о чём он передумал за три недели, — это о том, как его свезут на берег.

— Покажите платок к свету.

Он поднёс, и я взял свечу и подвинул ближе. На полотне были пятна. Три больших и несколько мелких; лежали они размазанными мазками, будто он вытирал рот.

Кровь из лёгкого выходит с воздухом. Она алая, светлая, и в ней пена, потому что она пришла оттуда, где воздух, и смешалась с ним по дороге. И на полотно она ложится мелкими брызгами.

А тут ничего этого не было. Цвет был тёмный. Не алый и не бурый, а такой, какой бывает у крови, простоявшей несколько часов. Пены не было вовсе. И в одном месте, у самого края, сидел сгусток величиной с горошину, плотный, почти чёрный.

Я поглядел на этот сгусток дольше всего.

— Ну? — сказал Литке.

Я сложил платок и положил на стол.

— Разденьтесь до пояса.

— Андрей Ильич…

— Разденьтесь.

Осматривал я его, думаю, четверть часа, и осматривал по всем правилам, потому что тут ошибиться было нельзя. Сперва — рука ко лбу. Лоб прохладный. Я подержал ладонь на лбу, потом приложил её тыльной стороной к шее, под ухом: там тоже было прохладно.

— Жар бывает?

— Не бывает.

— Ночью потеете?

— Да тут все потеют, — сказал он с досадой. — Двадцать пять по Реомюру.

— Я не про это. Просыпаетесь ли оттого, что рубаха мокрая насквозь? Так, что менять надо.

Литке подумал.

— Нет.

— Платье не стало велико?

— Не стало. Я, признаться, наоборот, боялся, что растолстею от безделья.

— Кашель когда?

— По утрам.

Дальше я взялся за грудь и стал выстукивать. Средний палец левой руки — плашмя к груди, по нему — средним пальцем правой, и слушать, какой выходит звук. Над здоровым лёгким он ясный и полый, как над пустым бочонком, а там, где лёгкое уплотнено, делается глухим и коротким. И стучать надо, сравнивая. Справа, потом слева на том же месте, потом ниже, и опять сравнить.

Я прошёл ему всю спину сверху донизу и весь перёд. Звук был одинаковый везде. И сверху, под ключицами, где чахотка начинается чаще всего, тоже было ясно. Потом я приложил ухо, а трубку взял после, потому что привык сверять.

— Дышите ртом. Глубже. Ещё.

Дыхание шло чистое. Ни хрипов, ни трескотни, ни того шершавого звука, какой бывает над кавернами. Трубка показала то же самое.

Пульс восемьдесят четыре, ровный. Для человека, который три недели спит по четыре часа, восемьдесят четыре удара в минуту — многовато, но всё-таки это не тот пульс, который бывает при чахотке.

Всё сходилось не туда. Кашель сухой, но кровь есть. Так не бывает.

— Фёдор Петрович, откройте рот.

Он открыл. Я взял свечу, поднёс её ближе и велел ему поднять подбородок.

Дёсны у него были рыхлые. Не просто красные, а именно рыхлые, вздутые валиком над зубами; валик этот шёл сплошной полосой и был синюшно-багровым.

Я тронул ногтем у переднего зуба. Выступила кровь.

— Больно?

— Нет, — сказал он с недоумением. — А что там?

— Зубы шатаются?

Он подумал.

— Один. Слева, снизу. Я думал, от сухарей.

Дальше я велел ему встать к свету и стал смотреть кожу.

— Покажите голень.

— Которую?

— Обе.

Он закатал штанины. На правой, ниже колена, шёл старый рубец. Я его сперва принял за свежий.

— Это откуда?

— Это давнее, — Литке поглядел. — В прошлом году рассадил.

В прошлом году. В прошлом году. Но рубец у него вздулся, побурел и набух по краям, а выглядел так, будто его получили неделю назад.

Я нажал. Под пальцем