Через океан - Игорь Алмазов

— Фёдор Петрович.

— Что?

— Через месяц у вас будет шататься четыре зуба, а через два вы не встанете с койки. И тогда ваши хронометры будет заводить кто-нибудь другой. Который час у вас самый тесный?

— Полдень. Я в полдень высоту беру.

— Значит, обед вам будут приносить в половине первого — и горячим. Я договорюсь. Второе: кислая капуста всякий день и полная порция.

— Она противная.

— Она противная, — согласился я. — А зубы у вас свои.

— Третье?

— Лимонный сок. У меня от Черкасова остался, я вам выпишу. И четвёртое: спать.

— Это невозможно.

— Возможно. Шесть часов вместо четырёх. Не подряд, а как выйдет.

Литке усмехнулся невесело.

— Андрей Ильич.

— Слушаю.

— Не пишите этого в ведомость.

— Это отчего же?

— Оттого, что ведомость идёт в Петербург. Через три года её станут читать. И там будет стоять, что мичман Литке болел цингой. И всякий, кто это прочтёт, скажет: слаб.

— Дальше?

— А дальше меня в следующую экспедицию не возьмут. — Он поглядел на меня. — Андрей Ильич, вы не понимаете. Меня и в эту взяли не по заслугам.

— А по чему?

— По письму, — сказал он. — Иван Саввич написал Василию Михайловичу, и меня взяли. Я корпусов не кончал, учился-то урывками, у меня в голове дыры, каких вы себе не представите. Я астрономию добирал сам, по ночам, по чужим книгам, и половину до сих пор помню неверно. И третий год доказываю, что не по письму.

— Кому доказываете?

— Всем, — сказал он. — Себе.

Вот оно. Не чахотка его держала три недели. Его держало то, что цинга есть слабость, а слабости ему нельзя, потому что он взят по письму и обязан быть лучше всех.

Я его понимал, и всё-таки записать было надо.

— Фёдор Петрович, слушайте. Цинга в ведомости не приговор. Ею болел весь флот, и болел всегда. Из ста плаваний она бывает в девяноста девяти, и всякий, кто читает ведомости, знает это лучше нас с вами. А вот чахотка — приговор. И ежели я нынче не запишу ничего, а через месяц вы сляжете, то запишут другие. И запишут наугад. И встанет у вас в бумагах «грудная болезнь», и вот это уже навсегда.

— Я не слягу.

— Может, и не сляжете. А ежели сляжете, я хочу, чтобы в бумаге стояло верное слово. Дальше: вы у нас первый.

— Что первый?

— Цинготный офицер у нас первый. А ежели вы первый, то будут и вторые. И ежели я вас не запишу, то первого случая в бумагах не окажется вовсе.

— И что?

— А то, что через месяц у меня ляжет двадцать человек, и я не смогу показать, когда началось. И ещё: эта запись вас защищает.

Литке поднял голову.

— Как защищает?

— А вот как. Я напишу так: «Мичман Литке. Кровохарканье по утрам. Осмотрен. Признаков грудной болезни не обнаружено: дыхание чистое, звук ясный, жара и ночных потов нет, в теле не убыл. Источник крови установлен — дёсны. Признаки цинготные: рыхлость дёсен, кровоточивость, сыпь, расхождение старого рубца».

Тут он и понял.

— То есть вы записываете не болезнь, — сказал он медленно. — Вы записываете, чего у меня нет.

— И то и другое. Только второе важнее.

Литке помолчал.

— Хитро. Хорошо. Пишите. Только с условием.

— С каким?

— Капитану я скажу сам. Нынче, до полудня.

— Отчего сами?

— Оттого, что ежели он узнает от вас, это будет донесение. А ежели от меня, это будет рапорт.

Он поднялся и пошёл к двери. И у двери остановился.

— Андрей Ильич.

— Да?

Литке стоял, взявшись за скобу, и не оборачивался.

— Я к вам три недели не шёл не только из-за этого.

Он вернулся и сел на край сундука, и вид у него сделался мальчишеский.

— У меня в рундуке тетрадь, — сказал он.

— Какая?

— Не журнал. — Он поглядел на меня. — Журнал я веду как положено, и его всякую неделю смотрит старший офицер.

— А эта?

— А эта своя.

Объяснял он с запинками, и было видно, до чего ему это трудно. Он ведёт её с самого Кронштадта. Пишет всякий вечер, когда есть время, и пишет не про курс и не про ветер. А про людей.

— Что именно вы туда пишете?

— Всё, — сказал он. — Про то, кто как распоряжается. Про то, что в кают-компании говорят. Про ссоры.

— Про офицеров?

— И про офицеров. По именам. Что я про кого думаю. Где, по-моему, распорядились дурно и отчего. Андрей Ильич, я не пасквиль пишу. Я для памяти.

— Для какой памяти?

— Для своей. — Он заговорил живее. — Я, может, через двадцать лет сам буду экспедицию вести. И мне надо знать, как оно бывает. Не по уставу, а как на деле. Я это называю «сбережённое для памяти».

Складно. И неправда, потому что для памяти пишут иначе. Для памяти пишут «Такого-то числа при съёмке с якоря вышло то-то». А он сказал: что я про кого думаю.

— Фёдор Петрович.

— Да?

— Вы мне сейчас сказали заготовленное. Вы это в голове обкатали, покуда шли сюда. Тогда я спрошу иначе. Вам после этого легче?

Он поглядел на меня, и лицо у него стало другое.

— Легче, — сказал он. — Андрей Ильич, мне тут сказать нечего и некому. Я младший. Я на всё, что при мне говорят и делают, обязан молчать. И я молчу, и оно во мне стоит, а к вечеру уже поперёк горла. И я сажусь и пишу. И отпускает.

— И что вы пишете, когда отпускает?

— Злое, — сказал он тихо. — Я после перечитываю и сам себе делаюсь противен. А назавтра опять сажусь.

Всё, что выходит из плавания на бумаге, идёт через Адмиралтейство: журналы, отчёты, описи, карты. Всё это читают внимательно, и всякое лишнее слово есть повод. А частные записки, в которых мичман двадцати лет судит о старших по именам, есть вещь, за которую не хвалят никого и никогда.

— Фёдор Петрович, вы понимаете, чем это кончится, ежели её найдут?

— Понимаю.

— Не думаю, что понимаете. Скажите вслух.