Через океан - Игорь Алмазов

— Дык вашбродь, он же…

— Седьмое правило. Читали?

— Дык читали.

— Вот и исполняйте.

Его увели, и я порадовался. Три недели назад мне пришлось бы объяснять, отчего сухая кожа хуже мокрой и отчего не надо давать ему водки.

А нынче я назвал номер правила, и этого хватило.

* * *

В третьем часу закричали, и крик был другой. За четыре месяца я научился отличать крики. И это умение, которого я себе не желал. Испуг короткий и высокий. Боль от удара идёт с выдохом. А тут крик начался и не кончился, и шёл на одной ноте.

Так кричат, когда прищемило и не отпускает.

У третьей карронады с правого борта станок был откачен назад, и человек сидел на палубе, держа правую руку в левой.

— Расступись. — Я сел рядом. — Руку.

Он разжал левую. Это был указательный палец правой руки, и ноготь был сорван с ложа. Не целиком. Он держался на валике у корня, стоял торчком и косо; под ним темнела кровь. Ложе было обнажено и кровило точечно, во многих местах разом.

Вид у этого дела страшнее, чем суть. Ноготь есть роговая пластина, а под ней лежит ложе, которое живое и в котором густо нервов. Оттого и боль такая. А опасность не в этом.

Опасность в кости. И первым делом я занялся не промыванием.

— Не дёргайся. Я буду щупать, и будет больно.

Я взял его палец двумя своими и надавил по оси — от кончика к основанию. Он зашипел.

— А ежели вот так?

Я взял его за самый кончик, чуть потянул и осторожно согнул в первом суставе, потом во втором. Согнулись оба.

Хруста не было. Крепитации, то есть того ощущения, будто под пальцами трутся обломки, тоже не было. Боль при осевой нагрузке была, но признаков перелома я не нашёл. Проверил ещё раз, надавив сбоку. Кость цела.

Ежели бы кость была раздроблена, весь разговор был бы другой. Раздробленная фаланга в этом веке означает, что палец отнимут: вылечить её нечем, и она почти наверняка загноится. А целая кость означает, что мы имеем дело с ногтем. И это две недели, а не беспалая рука на всю жизнь.

— Как звать?

— Иван Афанасьев, канонир я.

— Слушай, Иван. Кость цела. Палец останется.

Он поднял на меня глаза.

— Правда?

— Верное слово. А теперь будет неприятное.

В лазарете я усадил его и велел держать руку выше сердца.

— Так меньше кровит и меньше стучит.

Промывали долго, потому что под ноготь набилось всякого. Дальше надо было снимать пластину: оставить её было нельзя. Ноготь держался на одном валике и был мёртв: обратно он уже не прирастёт. А покуда он там, под ним будет копиться кровь, в рану непременно попадёт зараза, через три дня начнётся нагноение, а оттуда оно пойдёт в кость.

— Афанасьев, эту пластину я срежу.

Он побледнел.

— Дык он же…

— Он мёртвый. Он уже не прирастёт.

— А новый?

— А новый вырастет. Месяца за четыре.

Наркоза нет, и обезболить мне нечем. Спирт не обезболивает. Он дурманит, развязывает, и человек начинает дёргаться. Так что я дал ему глоток, дал деревяшку в зубы, велел Прошке держать руку и стал считать вслух.

— Раз. Два. Три.

На «три» я сделал первый рез. Считал я затем, что человек, который знает, когда будет больно, терпит вдвое лучше. Боль, о которой не предупредили, бьёт врасплох, и от неё шарахаются. А ежели режешь на условленном числе, он успевает собраться. Резал я в три приёма и всякий раз считал до трёх.

Афанасьев не кричал. Он мычал сквозь деревяшку, мотал головой и один раз дёрнулся так, что Прошка едва его удержал, но не закричал ни разу. Оттого, что в дверях стояли человек пять своих.

Я это отметил и подумал, что надо бы их выгнать. А после подумал, что как раз не надо, потому что при них он терпит лучше.

Срезав, я осмотрел ложе. Оно было чистое, и это была удача. Я промыл рану ещё раз, наложил сухую корпию, сверху — немного мази и замотал палец отдельно, варежкой, чтобы повязка не давила на кончик. Руку подвесил на косынку.

— Слушай теперь. Руку неделю держать на косынке, выше пояса, а ночью класть на что-нибудь.

— Дык неудобно.

— Зато не будет дёргать. Ложе заживёт недели за две-три, ежели не загноим.

— А ноготь?

— Месяца через четыре. И вырастет, может статься, кривой.

Афанасьев поглядел на свою руку.

— Кривой?

— Может быть. — Я не стал врать. — Ложе повреждено, и ногтевая пластина может пойти волной или с бороздой. Это не болезнь, это вид.

— Дык ладно, — сказал он. — Лишь бы был.

* * *

Именины случились восьмого ноября, и про этот обычай я знал понаслышке. Объяснил Прошка.

— Дык у нас, вашбродь, день рождения никто не помнит.

— Как не помнит?

— Дык, а кто его считал? Матери говорят: об Покрова родился или после Троицы. А число откуда?

— А именины?

— А именины всякий знает, — сказал он с гордостью. — Меня Прохором крестили, стало быть, мой день Прохора и Никанора, двадцать восьмого июля.

Имя тут дают по святцам, и оттого у всякого есть свой день, даже ежели он безграмотный и своего года рождения не знает. День рождения есть у тела. А именины есть у имени, и имя дала церковь, и день этот записан в книге, которая одна на всю Россию.

Именинников оказалось разом пятеро, и все Михайлы: художник Михайла Тихонов да матросы Болотов, Евсеньев, Нехорошков и Матушкин.

— Дык Михайлов день, вашбродь, — объяснил Прошка. — Архистратига. Их нынче по всей России поздравляют разом.

Их поздравляли с утра. И дарили подарки.

Один принёс табаку, сбережённого, в тряпице. Другой сухарь с сахаром, который копил, я думаю, неделю. Третий подал холщовый кисет, сшитый своими руками не в один вечер.

И всё это было отдано так, будто ничего не стоило. А у этих людей нет ничего. У матроса есть сундучок, и в сундучке смена белья, нож, ложка и то, что он скопил. И вот из этого малого они отдавали.

Чарку сверх нормы разрешил капитан, и её поднесли в обед. Матросы приняли, выпили и поблагодарили. Старший из них, Болотов, сказал что-то о