Через океан - Игорь Алмазов

Филатов помолчал.

— Стало быть, вы там держите тех, кого не хотите объявлять раньше времени.

— И тех, про кого сказать вслух нельзя вовсе.

— А такие есть?

— Есть, — сказал я. — И вот про них я вам не скажу ни слова, Никандр Иванович, и ежели прикажете, всё равно не скажу. Лекарю иное говорят затем, что он лекарь, а не затем, чтобы это шло дальше.

Я ждал, что он на этом упрётся. Он не упёрся. Он упёрся в другое.

— Антон Григорьевич про эту тетрадь знает?

— Нет.

— Вот, — сказал он. — Вот это и дурно.

— Он мой начальник по части, я понимаю.

— Ничего вы не понимаете. — Филатов сказал это ровным тоном. — Дело не в чине. Штаб-лекарь отвечает за здоровье команды перед капитаном, и отвечает головою. Ежели у вас в тетрадке сидит человек, которого вы ещё не объявили, то Антон Григорьевич нынче отвечает за то, чего не видит. А он, между прочим, вам доверяет и подписывает ваши ведомости не глядя. Я это знаю, потому что они у меня проходят.

Он был прав, и прав целиком, и возразить ему я мог только тем, чего сказать не смел, потому что первым, кого я записал в эту тетрадь, был сам Новицкий.

— Что вы предлагаете?

— Я не предлагаю. Я скажу, как будет, — Филатов придвинул счётный лист. — Тетрадь ведите. Она нужная, и я это вижу по мичману. Но лежать она будет в аптечном ларе под замком, а не в вашем рундуке. И Антон Григорьевич должен знать, что она есть.

— А что в ней?

— А что в ней, пусть он спрашивает у вас сам. Я вам не духовник и не доктор. Мне надобно, чтобы на моём шлюпе не было бумаг, о которых знает один человек. Такие бумаги, Андрей Ильич, тонут вместе с человеком. Ступайте, у вас мичман нелечёный.

Я кивнул и вышел.

* * *

После Филатова я отправился к Новицкому, рассказал ему про Литке.

— Где он?

— Спит, ваше благородие.

— Разбудите.

Литке привели через четверть часа, мятого со сна, и оттого он держался ещё прямее обыкновенного. Штаб-лекарь взял свечу, оттянул ему верхнюю губу большим пальцем и стал смотреть. Потом нажал ногтем у переднего зуба и поглядел на палец.

— Гм. Ступайте спать, Фёдор Петрович.

— И всё? — спросил Литке.

— И всё.

Когда за ним закрылось, Новицкий сел и стал глядеть на свечу.

— Значит, началось.

— Ваше благородие, а вы не удивились.

— Чему?

— Тому, что офицер.

— У меня в одном из плаваний первым слёг лейтенант, — сказал он. — Сорока лет, из хорошей фамилии, мылся всякий день. А слёг первым, потому что брезговал квашеным.

— Сколько у вас бывало к этому сроку?

— Семеро, — сказал Новицкий. — И это в хорошее плавание. А в дурное лежало пятнадцать. А у нас один. И вот это, Андрей Ильич, ваша заслуга, и я вам говорю об этом один раз, чтобы вы после не сомневались. Уголь в бочках. Кружки. Сок из Портсмута. Горох ваш. Я это всё подписывал и половину считал блажью. А нынче у нас один вместо семи.

Дальше мы работали вместе.

— Проращивание, — командовал Новицкий.

— Горох и ячмень, ваше благородие. Ячмень прорастает быстрее. Мне нужно место в кормовой части, где прохладнее, и три кружки воды в день.

— Это к Любушину, и это будет война. — Новицкий записал. — Сходим вместе. Кислое обязательно, не по желанию. И чтобы отказ отмечали.

— Это ещё зачем?

— Ежели человек третий день отказывается, я хочу про это знать.

— А ежели он выбрасывает?

— Тогда я его поймаю на осмотре. Через две недели у него будут дёсны. Осмотр ртов всей команды по вахтам, чтоб не собирать всех разом. Я и Владимир Гаврилович, дня три. И ещё. Вы про главное-то забыли.

— Про какое?

— Апельсины и лимоны, Андрей Ильич. В Рио их возами возят, и стоят они гроши. Я в прошлый раз брал бочками, и вот это и есть настоящее лекарство, а не горох ваш. Только до Рио ещё дойти.

— Ваше благородие, отчего вы раньше не сказали?

— Оттого, что рано. До Рио две недели ходу. — Он поглядел на меня. — А вы, я гляжу, решили, что я нарочно молчал.

— Виноват.

— Вы, Андрей Ильич, привыкли, что всё придумывать вам. А тут есть и чужое.

* * *

Учение назначили на полдень, и я не понял, зачем в самый зной. Матюшкин объяснил в двух словах.

— Оттого, что неприятель не спросит, который час.

К полудню палуба жгла через подошву. Карронада — орудие короткое и толстое, стреляет недалеко, зато ядром тяжёлым. У нас их стояло на верхней палубе, по бортам, двенадцатифунтовых. А на батарейной, внизу, стояли длинные восемнадцатифунтовые пушки.

У каждого расчёта — шесть человек, и всё расписано по номерам. Первый шурует банником, мокрой щёткой на древке. Второй подаёт картуз с порохом. Третий забивает прибойником пыж — ядра нынче не кладут, стрельба холостая. Дальше орудие талями выкатывают к борту, покуда ствол не выйдет за обвод, и к нему вступает наводчик с пальником.

— Банник!.. Картуз!.. Прибойник!.. Накатывай!..

Головнин стоял на шканцах с часами в руке и считал время. Я в первый раз увидел корабль иначе.

Три месяца я ходил по нему как по больнице: знал, где сыро, где духота, откуда тянет; мерил воду и воевал за проветривание. А нынче он раскрылся тем, чем был на самом деле. Плавучей машиной, которая везёт двадцать восемь орудий. И я считал не залпы.

Станок с орудием весит пудов сорок и ходит на катках, и человек у него на дороге будет раздавлен. Тали идут под натяжением, и лопнувший конец бьёт как хлыст. Пальник даёт искру, а в двух шагах лежит картуз с порохом.

И всё это при тридцати градусах, на четвёртой неделе после Портсмута.

Первые раненые появились через четверть часа. Двое содрали ладони о тали, один зашиб бедро о станок при накате, и я его отпустил обратно, потому что кость была цела.

А после свалился молодой, его вывели из-под солнца двое, и лицо у него было багровое. Я потрогал лоб: горячий и сухой.

— В