Через океан - Игорь Алмазов

Я отвязал косынку и стал придумывать заново. Прижать руку к телу нельзя — будет давить. Я подложил ему свёрнутое одеяло между грудью и локтем, предплечье уложил поверх и широкими тремя оборотами бинта примотал к туловищу. Рука перестала ходить.

— Ну?

Он полежал, дожидаясь крена.

— Меньше, — сказал Афанасьев с удивлением.

— Оттого, что она теперь качается вместе с тобой, а не отдельно.

— Дык это надолго?

— Покуда не стихнет. После сниму.

Ефрем лежал с открытыми глазами.

— Вашбродь.

— Здесь я.

— Мы нынче не будем?

— Не будем.

Он помолчал.

— А завтра?

— Того не знаю.

Я сел рядом и стал считать. Арифметика вышла скверная. Мы с ним дошли до третьего бужа и шли по пятидневному сроку. Последнее расширение было девятого, следующее приходится на четырнадцатое. Нынче двенадцатое.

Ежели шторм продлится двое суток, я уложусь впритык. Ежели шторм продлится двое суток, я уложусь впритык. А ежели пять — выйдет три дня просрочки, и тогда я потеряю часть того, что наработал за месяц.

До Рио дней десять. Стало быть, крайний срок таков: вернуться к бужам в течение недели. Иначе я его в Рио привезу с тем же, с чем взял в октябре.

— Ефрем.

— Что?

— Неделю мы потерпим, а после нагоним.

— Дык ладно.

Он отвернулся к переборке, и я услышал, что он повторяет про себя «неделю».

* * *

В четвёртом часу принесли матроса. Его волокли двое, и, когда положили, он зашипел сквозь зубы.

— Что с ним?

— Дык бросило, вашбродь. Через палубу, на комингс.

Я отправил обоих наверх и стал смотреть один. При такой качке я не мог поставить фонарь. Я держал его в левой руке, и свет плясал, и всё, что я видел, было пятнами. Выстукивать нельзя, потому что звук не отличишь от гула. Слушать трубкой нельзя, потому что в трубке стоял тот же гул, я попробовал и бросил через минуту.

Оставалось у меня три вещи. Первая. Длина фразы.

— Как звать?

— Баширов.

— Говори со мной, Баширов. Расскажи, как это вышло, и рассказывай подробно.

Он начал. И я слушал не то, что он говорит, а то, где он обрывается. Это был единственный приём, который у меня оставался. Человек с целой грудью выговаривает длинную фразу до конца и добирает воздух в её конце. А человек, у которого при вдохе больно, обрывает на середине и добирает не там, где надо, а там, где кончилось.

Баширов обрывался на пятом или шестом слове.

— Дык я стоял у… — вдох, — у фока. И меня… — вдох, — понесло.

Всякий вдох был короткий и неполный, и он его как бы прикусывал. Так дышит человек, которому больно вдохнуть глубоко.

Вторая вещь: кровь.

— Баширов, сплюнь.

— Дык чего?

— Сплюнь на ладонь и покажи.

Он сплюнул, и я поднёс фонарь. Слюна была чистая. Ни розового, ни прожилок.

Сломанное ребро само по себе не смертельно. Оно срастается за шесть недель, и всё лечение состоит в том, чтобы человеку не было больно дышать. А смертельно другое — ежели обломок ушёл внутрь и проткнул лёгкое, тогда у человека в груди набирается воздух, и лёгкое поджимается, и он задыхается за час. И первый знак этого есть кровь на губах.

Крови не было, и я выдохнул.

Третья вещь: ладони. Я положил обе ладони ему на грудь, справа и слева, широко, и велел дышать. И стал смотреть, ровно ли они подымаются.

Левая шла хуже. Не намного. Я проверил трижды, меняя положение рук, и всякий раз левая отставала. Я провёл пальцами вдоль рёбер сверху вниз.

На пятом слева, по боковой линии, он дёрнулся. Я нажал в том же месте ещё раз, легко.

— Вот тут?

— Дык вот тут, — сказал он сквозь зубы.

Потом я положил ладони на грудину и на спину и сдавил, не сильно, спереди и сзади разом. Он вскрикнул, и вскрикнул не там, где я давил, а сбоку, в том же самом месте. Ежели нажать прямо на больное место, заболит у всякого, даже при простом ушибе. А ежели сдавить грудь с двух сторон и заболит в стороне от рук, значит, кость там не выдерживает нагрузки.

То есть она сломана. Есть перелом ребра, скорее всего пятого, слева, по боковой линии. Крови нет, стало быть, лёгкое цело.

Но я не могу этого подтвердить. У меня нет ни одного способа проверить, сломано ребро или треснуло. Выстукивание тут не работает вовсе, а трубка при таком гуле бесполезна. И даже ежели бы она работала, она не покажет кость.

И лечения у меня тоже нет. Человек моего века этого не понимает. Сломанное ребро не вправляют и не складывают. Его нельзя обездвижить, потому что грудь дышит, и всякая тугая повязка на грудь делает хуже, а не лучше. Человек с туго обмотанной грудью дышит мелко, и через три дня у него внизу лёгкого начинается застой, а после воспаление, и вот от него и умирают. Обвязывать его нельзя.

Что у меня остаётся. Положить его так, чтобы больной бок был сверху и чтобы он на нём не лежал. Дать опору под бок, чтобы при качке его не мотало. И всё. Дальше сидеть и смотреть. Не появится ли розовое на губах, и не станет ли он дышать чаще, и не отстанет ли левая сторона сильнее.

Я так себе и сказал. Не «я сделал всё, что мог», потому что это враньё, которым лекарь себя утешает.

А так. Я определил, что у него, и знаю, чего ждать. А лечить мне его нечем, и всё моё лечение — это положить, подпереть и ждать. И от того, что я это сказал себе прямо, стало легче работать.

— Слушай меня.

— Слушаю.

— У тебя ребро сломано. Слева, пятое.

Он дёрнулся.

— Дык это…

— Не страшно. Срастётся за шесть недель.

— А дышать?

— Больно будет недели две. А после легче.

— Вашбродь, а вы меня обвяжете?

— Не обвяжу.

— Дык всегда обвязывают.

— Всегда, — согласился я. — А я не стану, и вот отчего. Ежели тебя обмотать, ты станешь дышать мелко. А от мелкого дыхания у тебя внизу лёгкого слипнется, и