Через океан - Игорь Алмазов

что мне некому об этом сказать. Литке не скажу, потому что он мичман. Капитану не скажу, потому что обещал. Филатову не скажу, потому что он мне уже сказал, что всякий из нас знает что-нибудь, чего другому знать не надо, и сказал он это именно про Новицкого.

Выходит, я один.

* * *

Через четверть часа я достал вторую тетрадь. Хотел записать про Новицкого — числами, потому что иначе всё это не удержится: сутки на ногах, фразы по два слова, наклонился и не сразу разогнулся.

Открыл и наткнулся не на то. Тетрадь открылась там, где было про художника, потому что там я загибал угол.

Портсмут. Пересказал разговор, которого не было. Подробно, с интонациями.

Тогда же: «Мне Фёдор Петрович хронометр держать не давал». Осёкся. Художник к хронометру касательства не имеет.

4 октября: не помнит, как шёл от бака до камбуза. Забыл не зачем, а как.

Три записи за два месяца: всякая с числом, ни одной с выводом.

Я сидел и глядел на это, и поймал себя на том, что перечитываю четвёртый раз. Я их аккуратно собирал и ставил числа, и ни разу не спросил себя, отчего они собираются в одно место.

Я встал, намереваясь пойти к нему. Но он пришёл сам. Отворил дверь, вошёл и молча сел на рундук.

— Михаил, что случилось?

Молчание.

— Михаил.

Он медленно повернулся ко мне и спросил:

— Кто вы? — без всякого выражения.

Глава 13

Я не двинулся с места. Первое, что пришло в голову, было назваться, и я это подавил. Ежели человек не узнаёт, а ему говорят «Я лекарь Вершинин», он принимает это на веру и запоминает как слово, а не как человека. И тогда я не узнаю ничего.

— А вы поглядите.

Он глядел. И глядел долго. Лицо у него было спокойное, и в этом спокойствии было самое скверное. Человек, который забылся спросонок, пугается. А он не пугался. Он сидел на рундуке, мокрый по колено, и разглядывал меня.

Судно повалило. Фонарь под колпаком мотнуло, и тень его прошла по переборке и вернулась.

— У вас лампа качается, — сказал он.

— Качается.

— Это неудобно писать.

— Неудобно.

И тут он моргнул два раза подряд.

— Андрей Ильич.

— Здесь я.

— Андрей Ильич, — повторил он и поглядел на свои руки.

Потом он поднял голову, и вот тогда пришёл страх. Сначала он посмотрел на дверь, за которой только что был, потом — на рундук, на котором сидел, потом — на меня.

— Я давно тут сижу?

— С полминуты.

— А до того?

— Того не знаю. Вы вошли и сели.

— Я не помню, как шёл.

Я сел напротив, на ящик, чтобы глаза были на одном уровне, и убрал тетрадь под локоть.

— Михаил Тихонович, давно у вас так?

— Как?

— Что не помните, как шли?

Он молчал долго.

— Четвёртый раз, — сказал он наконец.

Я ждал, что он скажет: «Не знаю». А он сказал число. И это значило, что он их считал.

— С которого времени?

— С Портсмута. Может, и раньше. В Портсмуте я в первый раз заметил, что говорю про то, чего не было. Вам говорил. Про разговор с Фёдором Петровичем.

— Помню.

— Я его после вспоминал. Разговора не было. — Он поднял на меня глаза. — А я его помню. Понимаете? Я его помню весь, как он шёл, и где стоял, и что он мне сказал. А его не было.

Судно валило, мы оба качались, сидя, и никто из нас не держался.

— И вы молчали.

— Дык кому говорить.

Он сказал это по-матросски, как говорят на баке, и сам этого не заметил. Он это перенял за четыре месяца, и в его рту оно звучало чужим.

— Мне.

— Вам, — согласился он. — А вы бы что? Андрей Ильич, скажите прямо. Я схожу с ума?

Я мог сказать «нет». Это заняло бы одно слово, и он бы за него взялся, держался бы за него до Рио, а после первого же провала оно бы лопнуло, и вместе с ним лопнул бы я.

— Того я вам сказать не могу.

— Отчего?

— Оттого, что не знаю. И никто нынче не знает — ни я, ни в Петербурге, ни в Лондоне. Голову лечить не умеют нигде.

— Дык это и есть «да».

— Это и есть «не знаю», — сказал я. — Разница тут большая, и я вам её растолкую. Ежели бы у вас было ребро сломано, я бы вам сказал: «Шесть недель — и срастётся». Я бы знал срок и знал исход. А тут я не знаю ни срока, ни исхода, и врать вам про это не стану, потому что вы мне после не поверите ни одному слову.

Он сидел и слушал, и по лицу его я видел, что он слушает не слова, а вру я или нет.

— Зато я вам скажу, что знаю.

— Ну.

— Вы двое суток не спали. Вы вторые сутки не ели, потому что камбуз холодный, а за сухарями вы не ходили. Вы не пили, и вот это хуже всего. Люди у помп потели вёдрами, я им бачок поставил, а про вас не сообразил, потому что вы не у помп. И вы третьи сутки сидите один в каморке, на койке, в темноте и слушаете, как оно трещит.

— Это всякий слушает.

— Всякий при деле, — сказал я. — А вы одни. У вас на корабле нет вахты. Вы единственный человек на «Камчатке», которого расписание не касается. И оттого всякий шторм для вас вдвое длиннее, чем для любого матроса. Я не говорю, что от этого у вас в голове. Я говорю, что не спавши, не евши и не пивши третьи сутки, всякий человек путается. И военный, и лекарь. И я сам нынче на трапе стоял и с полминуты не мог сообразить, что меня царапнуло.

— Вы-то сообразили.

— Через полминуты.

Я встал, достал кружку, налил воды и подал ему.

— Пейте.

— Я не хочу.

— Я не спрашивал, хотите ли вы. Пейте.

Он выпил. Выпил всю кружку, и я по тому, как он пил, понял, что с утра он не пил.