Через океан - Игорь Алмазов

Любушин пришёл ко мне с бумагой в третьем часу.

— Андрей Ильич, у меня недостача.

— По чему?

— По полотну. — Он поглядел в лист. — Было девять кусков, стало семь.

— Смыло?

— Не смыло. Полотно у меня в кормовой кладовой, туда не заливало.

— Стало быть?

— Стало быть, взяли. И вот что интересно, Андрей Ильич. Я это нашёл не глазом.

— А как?

— По бумаге. Я всякую неделю сличаю, и на глаз у меня всё стояло на месте. А как сложил, недостало двух кусков.

Полотно у нас после Портсмута идёт на подкладки от опрелостей, и я его беру постоянно, и беру помногу. И я решил было, что это моя недостача.

— Арсений Кузьмич, а моё?

— Всё, что вы брали, записано: шесть аршин за октябрь и четыре за ноябрь. Оттого я и говорю, что взяли. Ежели бы не сходилось у вас, я бы к вам и пришёл.

— И что теперь?

— А ничего, — Любушин пожал плечами. — Докладывать я не стану.

— Отчего?

— Оттого, что искать будем всей командой, а найдём одного дурака, который взял полотно на портянки. А после этого у меня всякий станет думать, что за ним считают. И вот это хуже двух кусков.

Я понял одну вещь. Четыре месяца я считал Любушина скупердяем. Он воевал со мной за полкружки воды, ворчал про патоку, считал полотно на аршины и всякий раз напоминал, что запас не резиновый.

А нынче он обнаружил кражу и решил про неё смолчать. Потому что он считает не вещи. Он считает то, что будет через месяц, ежели сделать так или иначе.

И выходит, что его арифметика ровно такая же, как у Филатова, только Филатов считает руки, а он считает доверие.

— Арсений Кузьмич, вы правы.

— Знаю, — сказал баталёр и ушёл.

* * *

Соль на ткани я заметил раньше всех. Для команды это осталось незаметным, хотя произошло следующее: сутки люди провели в насквозь промокшей одежде. Она пропиталась морской водой, а потом высохла прямо на них, оставив после себя соль.

Морская вода, высыхая, оставляет соль. Она остаётся в ткани: та делается жёсткой, грубеет и на сгибах стоит коробом. И эта жёсткая ткань трёт. Под мышками, в паху, под поясом, на плечах под лямками.

А сверх того соль тянет влагу. Кожа под просоленной рубахой не просыхает, и делается она мокрой изнутри, и через три дня начинает преть. А через неделю преет и трескается, и в трещины заходит то, что кругом. И тогда идут язвы.

Шестнадцатого числа ко мне не пришёл никто. Я обошёл сам и поглядел у восьмерых. Покраснение нашлось у двоих — пустяковое у обоих. Оба сказали, что оно их не беспокоит. А я стоял и знал, что через три дня их будет тридцать.

Я видел беду, которой ещё не было. И убедить в ней никого не мог: пока показывать было нечего. Люди здоровы, и всякий это подтвердит. А через три дня они будут больны, и тогда объяснять станет поздно.

И беда была не медицинская. Лечится это одним: простирать всё в пресной воде и высушить. И на этом моя медицина кончается, потому что пресной воды на стирку нет и не будет.

У нас пять бочек испорчено, у нас семь дней до Рио, ежели повезёт, и десять, ежели нет, и вода расписана на питьё до последней кружки. То есть задача была водная, а не лекарская. И решать её мог только один человек.

Я пошёл к Филатову.

— Никандр Иванович, мне нужна вода на стирку. Простирать надо бельё и рубахи. Штаны и куртки можно после.

Он поднял голову от бумаг.

— Сколько на человека?

— Полведра, ежели полоскать один раз.

— На сто двадцать девять человек — шестьдесят четыре с половиной ведра.

— Так точно.

Он подумал.

— Нет.

— Никандр Иванович…

— Считайте дальше. У нас после шторма пять бочек негодны. До Рио семь дней, ежели повезёт, и десять, ежели не повезёт. Питьё считаем по десяти. Шестьдесят четыре ведра — это трое суток питья для всей команды.

Я стоял и понимал, что он прав. И сказал единственное, что мог.

— Никандр Иванович, а сколько дадите?

— Вот с этого и надо было начинать, — сказал Филатов. — Двадцать вёдер. Больше не дам, и не оттого, что не хочу.

Я стал считать заново, и считал при нём. Двадцать вёдер на сто двадцать девять человек есть по кружке с небольшим на человека. Этого не хватит ни на что. И я подумал одну вещь, которая мне самому не понравилась.

— Никандр Иванович, а ежели не всем? Ежели простирать не всё и не всем, а только то, что трёт.

Он поднял бровь.

— Объясните.

— Язвы идут в четырёх местах, — сказал я. — Под мышками, в паху, под поясом и на плечах. Прочее на теле не трёт и не преет.

— И что?

— И то, что мне не нужно простирать рубаху целиком. Мне нужно простирать те места, которые трут. То есть я беру полотно, режу на полосы и раздаю. Всякий простирывает свою полосу в пресной воде и подкладывает её туда, где трёт. На одну полосу идёт не полведра, а полкружки. И тогда двадцати вёдер хватит на всех, и хватит на две смены.

Он считал с полминуты.

— Полотна хватит?

— На сто двадцать девять человек по две полосы нужно аршин тридцать пять. У меня тридцать шесть.

— Впритык. И это поможет?

— Не вылечит. Отсрочит. Дней на семь. До Рио.

— А в Рио?

— А в Рио пресная вода и прачки, — сказал я. — И там мы выстираем всё.

Филатов кивнул и записал.

— Двадцать вёдер, — сказал он. — Полосы раздать через боцмана, по артелям.

— Слушаюсь.

— И вот что, Андрей Ильич.

— Да?

— Впредь приходите сразу с решением, — сказал Филатов. — А не с надобностью.

Вышел я от него и по дороге сосчитал ещё раз. В куске полотна двадцать аршин. Кусков было девять, стало семь. Стало быть, сорок аршин ушло неизвестно куда, те самые, из которых я нынче режу полосы. Ежели бы они были у меня, я бы нарезал