Через океан - Игорь Алмазов

Ежели я знаю число и мы к нему не подходим, я начну нервничать и подгонять, а подгонять мне нечего, потому что ветер не мой. А ежели мы придём раньше или позже, это ничего не изменит.

* * *

К девятнадцатому лечение почти целиком завершилось. Язвы, которых я боялся, прошли. Полосы полотна сработали, и из ста двадцати девяти человек настоящие язвы остались только у четверых, а не у тридцати. Растяжения отпустили все семь.

А Баширов задышал ровно. Я слушал его девятнадцатого утром и в первый раз положил ладони на грудь и не нашёл разницы. Обе стороны шли одинаково.

— Баширов, глубоко вдохни.

Он вдохнул и не поморщился.

— Больно?

— Дык тянет. А не колет.

Колет при переломе, пока концы кости не схватились. А тянет, когда они схватились и пошли срастаться. Шесть недель я ему обещал, а тут пошла вторая, и он уже дышит.

Хорошо.

* * *

Двадцать первого ноября корабль начали готовить. Мундиры доставали из сундуков. Они лежали там ещё с Портсмута и за три месяца в тропической сырости отсырели и слежались. Каждый был в складках, которые не разглаживались. Их вешали на снастях и отбивали.

Салютные орудия чистили с утра. При входе в порт полагается салют, и этот салют — дело чести. По тому, как судно салютует, о нём судят. Так что орудия драили до блеска — те же люди, которые пять дней назад валялись вповалку.

Палубу скребли. Медь чистили толчёным кирпичом. Тросы перекладывали так, чтобы лежали ровно. Всё, что покривилось за шторм, правили.

Пять дней назад эти люди лежали на мокрых досках — там, где упали. У половины из них были ссадины, а у трети — растяжения, и я их считал по списку и не знал, кого поставить на работу. А нынче они уже брились. На палубе, у борта, по очереди — одной бритвой на артель.

Тихонов сидел там же, в очереди, третьим от борта, держал полотенце на коленях и ждал бритвы, как все. Я прошёл мимо и не остановился, потому что останавливаться тут было не над чем. Человек брился перед портом. Вот и всё.

Стриглись тоже. И подшивали воротники, и один пришивал пуговицу, держа мундир на коленях, и делал это с таким лицом, будто от этой пуговицы зависела вся его жизнь.

Это был не приказ. Они собирались показаться.

Впереди был чужой порт, и в нём стояли чужие суда, и на этих судах были люди, которые поглядят и составят мнение. И сто двадцать девять человек, ещё пять дней назад лежавших вповалку, решили, что показаться надо хорошо.

Я поглядел на это и пошёл к себе достать свой единственный приличный мундир. И, доставая его, сообразил, что делаю то же самое.

* * *

Двадцать третьего утром закричали с салинга, и закричали так, что я выскочил наверх в чём был.

— Земля!!!

* * *

От авторов: Интересный факт: тараканы на «Камчатке»

Это не выдумка. Тараканы на «Камчатке» — исторический факт, зафиксированный в записках самого Головнина и Литке. Они попали на борт в Портсмуте с провизией и мешками, а в тропической сырости размножились так, что трюм шевелился. Они портили сухари и муку, грызли кожу и портянки и по ночам кусали спящих матросов — особенно пятки, огрубевшие за месяцы ходьбы босиком.

Боролись с ними одним способом: окуриванием серой. Корабль задраивали наглухо, в трюме на жаровнях поджигали серу со смолой, и несколько часов туда не спускались. Серный газ убивал всё живое. А перед спуском в трюм проверяли, вышел ли дух, и делали это, к сожалению, самым опасным способом: человек спускался и нюхал. Иногда он падал замертво, и тогда за ним лез второй, и падал рядом. Погибали не от тараканов, а от собственной попытки их победить.

Так что сцена, где Вершинин требует верёвку и запрещает спускаться по одному, не осторожность ради осторожности. Это знание, которое в его веке ещё не стало правилом.

Глава 14

Бухту я увидел плохо. Слева подымалась та самая гора, справа шёл берег. Я всё это видел и не разглядел ничего, потому что стоял в строю и глядел прямо перед собой.

Салют дали в девять. Первый выстрел ударил так, что я невольно вздрогнул. А потом ударило второй раз.

Всего их было двадцать один, и на одиннадцатом я уже не слышал. Уши заложило после четвёртого, и дальше я чувствовал удары грудью, и между ними стояла глухая вата. Берег ответил тем же числом, и это я разобрал только по дыму.

И тут пришла первая за всё утро мысль. Комендоры.

Их двадцать восемь, и всякий получил двадцать один выстрел в упор. Я поглядел на ближнего. Он мотал головой и ковырял пальцем в ухе.

Ухо человека устроено так, что громкий звук его портит навсегда. Внутри сидят волоски, от удара воздухом они ложатся, и часть не подымается никогда, и оттого всякий пушкарь к сорока годам глух на то ухо, которым стоял к стволу. А в этом веке про это знают, но не все и не везде, и систематически об этом не заботятся. И средство тут одно, и дурацкое. Заткнуть уши паклей.

Придётся идти к Кутыгину и объяснять так, чтоб это не звучало заботой о нежных ушах комендоров. А проводить надо, потому что впереди три года и ещё десятка два салютов. Записал себе на завтра.

Гора стояла слева и была близко, и вершина у неё была голая и круглая. Я поглядел на эту пустую вершину, и у меня в голове шевельнулось то, что я видел в прошлой жизни на картинках.

И я прервал свои мысли. Делаю я это всегда одинаково. Обрываю на середине и перевожу глаза на другое, потому что от этого знания нет никакого проку.

Я перевёл глаза на строй. Они стояли все. Сто двадцать девять человек вдоль бортов, по вахтам, ровно, я их видел разом и целиком в первый раз за месяц. Потому что на корабле людей видишь по частям. Тут вахта, там смена, третьи спят, четвёртые в трюме. За месяц обойдёшь всех, а разом не увидишь ни разу.

Сто двадцать девять. На одного меньше, чем вышло из Портсмута: Сазонов сбежал.

* * *

Якорь бросили в десятом часу. Грохот пошёл такой, что я опять оглох, и цепь шла долго. После этого стало тихо.

Пятьдесят восемь дней под нами