Через океан - Игорь Алмазов

Литке и бумаги через голову. А вот этого не простит. И дело не в обиде. Дело в том, что он перестанет со мной говорить, а без него я не сделаю ничего.

Вода на стирку через него. Полотно через него. Расписание работ в полдень через него. Тёплое платье к Горну, с которым я нынче шёл, тоже через него. Всё, что я провёл за четыре месяца по части быта, прошло через этого человека, и половину он провёл способами, которых я не принимаю, и провёл за один вечер.

И третье. Я не уверен, что капитан или старший офицер спят больше. И ежели я приду к ним с тем, что офицер спит по три часа, меня выслушают. И кивнут. И скажут, что в порту иначе нельзя.

И будут правы, потому что у них десять дней и три года впереди, и потому что порядок на этом корабле держится на том, что несколько человек спят мало.

Я вернулся к себе и сел за вторую тетрадь. '24 ноября, ночь. Средство появилось. В море я не мог сделать ничего. В порту могу. Довольно пойти к В. М. или М., и они прекратят это одним словом. Применить не могу.

Три причины. Первая. Это донос, потому что человек мне не открывался и молчать не просил. Вторая. Он мне не простит, а без него я не проведу ни одного дела по части быта, и это не догадка, а счёт за четыре месяца. Третья. Я не знаю, спит ли сам В. М. больше.

В моё время это называлось бы иначе и решалось бы приказом сверху. Врач писал бы рапорт, и человека отстранили бы от работы на трое суток, и никто не спросил бы его согласия. А здесь приказа сверху нет, потому что сверху то же самое. Стало быть, средство у меня есть, а рычага нет. И надобно думать, чем это заменить'.

* * *

Утром двадцать пятого сходили первые две артели. Четверть часа перед сходом я выпросил у Филатова ещё днём, до погрузки, и он дал не возразив. Так что я стоял у трапа и говорил.

Их было человек тридцать, и все были в чистом, все были веселы, и всякий из них не видел земли пятьдесят девять дней.

— Слушайте меня. Я буду коротко, и я вас не задержу. Воду на берегу не пить никакую. Ни из колодца, ни из ручья, ни ту, что нальют в трактире.

— Дык, а ежели пить хочется?

— Берёте с собой, — я показал на бочонок, который велел приготовить с вечера. — Вот отсюда наливаете во фляги. Кто без фляги, тому Прохор даст.

— Дык, а ежели кончится?

— Тогда терпите три часа.

Начал я с этого оттого, что от воды тут мрут. Город стоит в тропиках, в нём тысяч сто человек, и в здешней воде есть то, чего не видно. И всякий приезжий, напившийся её, получает своё через сутки.

— Дальше. Фрукты.

— Дык вы же сами велели фрукты!

— Велел, — сказал я. — И вам их дадут, их тут вдоволь. Не больше двух штук за раз.

— Двух⁈

— Двух. И не на пустой желудок.

Тут загудели всерьёз.

— Вашбродь, дык мы четыре месяца солонину жрём!

— Знаю, что четыре. Слушайте, отчего так. Живот у вас четыре месяца работал на одном и том же: солонина, сухарь, каша. И он к этому приладился.

— Ну?

— А ежели вы в него нынче вбросите пуд свежего, он не справится. И через два часа вас скрутит, и вы будете лежать, а не гулять.

— Дык прямо скрутит?

— Ещё как. И это не страшно, а неприятно, и вы потеряете свой берег.

Тут они задумались, и этот довод подействовал лучше всех, потому что бил по тому, что им дорого.

— Ешьте по две штуки после еды. А завтра ещё по две. Солнце. В полдень тут стоит прямо над головой. Шляпы не снимать. В тени сидеть всякий час.

— Дык мы привычные.

— Вы привычные к палубе, где ветер. А в городе улицы узкие и ветра нет.

Я видел, что меня не слышат. И видел это в ту самую минуту, когда говорил. Не потому, что спорили. Спорили они весело и по-доброму, и в конце покивали.

А потому, что глаза у них были не тут. Они глядели на берег. Пятьдесят девять дней, первая земля, три часа своего времени и деньги в кармане, потому что жалованье выдали накануне.

Скородумов подошёл ко мне сбоку.

— Андрей Ильич, вы это зря.

— Отчего зря?

— Дык они всё одно нажрутся.

Он сказал это без злорадства, а как говорят про погоду.

— А вот на «Диане» у нас, — прибавил он, — в Бразилии тоже так было. Доктор говорил, говорил, а после трое суток всех выхаживал.

— И что?

— Дык ничего. Отлежались.

— А мне неохота их выхаживать.

— Дык кому охота, — согласился фельдшер.

Прошка стоял рядом и кивал на всякое моё слово.

— Прохор.

— А?

— Ты фляжку взял?

— Дык взял!

— И сколько фруктов съешь?

— Две штуки, вашбродь! — выпалил он.

Сказал он это так бойко, что я понял. Он не съест две. Он съест столько, сколько дадут, и съест с восторгом, и вечером придёт ко мне зелёный.

* * *

Евдокимов подошёл последним.

— Герасим Иванович, проследите за флягами.

— Прослежу.

— И за фруктами.

Он помолчал полсекунды.

— Присмотрю.

Они не глупы. Никто не думает, что я выдумываю. Они знают, что от воды бывает понос и что от фруктов пучит, и половина это на себе проходила. Только знание это лежит у них в одном месте, а желание в другом. И желание сильнее, потому что берег вот он, а понос будет завтра. Так устроен человек в обоих моих веках, и я на это насмотрелся столько, что мог бы не начинать.

Я стоял у трапа и глядел, как они спускаются в баркас. Тридцать человек, чистых, весёлых и в шляпах. И я знал, что к вечеру у меня будет человек двадцать.

Но я всё равно сказал всё, что должен был сказать. Ежели я не скажу, то завтра, когда меня спросят, я не смогу ответить, что говорил.

* * *

Последним к трапу подошёл Лобанов. Он шёл с