Через океан - Игорь Алмазов

Мимо шли люди с корзинами, и никто не оборачивался. И таких лавок на улице было десятка два. Никакого помоста тут не было и никакого торга. Их не выставляли. Их разложили, как всё прочее на этой улице.

Я насчитал в первой лавке сорок шесть. У четверых на голенях шли рубцы. Эти рубцы были не от ударов. Рубцы от ударов идут поперёк и ложатся неровно, а эти шли кольцом вокруг ноги — ровной полосой шириной в палец. Так оставляет железо.

Кандалы носят на щиколотках, и кожа под железом сходит. У троих там было мокнущее воспаление, жёлтое по краю, и следы были свежими — им было недель шесть. А у четвёртого, сидевшего у самой двери, тот же кольцевой след был белый и плотный. Белый плотный рубец формируется годами. Стало быть, он тут не в первый раз. Стало быть, его продают вторично.

У одного из них на плече было пятно. Это было клеймо. Его ставят раскалённым железом — там, где видно. Сперва я подумал, что это хозяйский знак. А после разглядел рядом второй, поменьше, и понял, что это такое. Это была отметка о том, что за ввоз человека уплачена пошлина в казну.

Я такое видел однажды в прошлой жизни — на фотографии в учебнике по истории медицины; фотография была сделана через шестьдесят лет после нынешнего дня.

А теперь я смотрел на него с двадцати шагов. И ничего не мог сделать.

Я тут никто. Я подданный чужой державы, и у меня нет ни прав, ни власти, ни даже языка. Я не могу сказать тут ни единой фразы, потому что не знаю португальского языка. Вчера мне запретили вмешиваться. Капитан сказал вслух, при ста двадцати девяти людях, что в чужие порядки мы не вмешиваемся. И ежели я нынче вмешаюсь, то подведу не только себя, но и весь корабль.

Я не могу помочь. Даже ежели бы я мог заплатить, я купил бы одного. И этот один стал бы моим, потому что купленный человек тут принадлежит тому, кто его купил, а я оказался бы тем самым человеком по другую сторону.

Их сорок шесть в одной лавке. А в бухте стоит судно, которое привезло их сюда, и на нём их было триста. И таких судов сюда приходят за год десятки. То, что я вижу, есть капля.

Тихонов повернулся ко мне.

— Андрей Ильич, пойдёмте.

— Идём.

Мы прошли, я думаю, шагов сто, и он заговорил.

— Я не стану это рисовать.

— Отчего?

Он ответил не сразу.

— Оттого, что ежели я это положу на бумагу, я это оправдаю.

Тут я остановился.

— Как оправдаете?

— А так. — Он поглядел на меня. — Всякая картина делает вещь красивой. Она её устраивает, приводит в порядок и даёт ей вид. А этого нельзя приводить в порядок.

Человек с провалами в памяти, который третьего дня не узнал меня в лицо, стоит посреди чужого города и рассуждает о том, что искусство оправдывает изображённое. И рассуждает верно.

— Михаил Тихонович. Вы это сейчас придумали?

— Нет. Я про это давно думал. Я в двенадцатом году видел, как везли пленных французов. Зимой. Они шли и падали.

— И вы не рисовали?

— Не рисовал. И после жалел.

— Отчего жалели?

— Оттого, что теперь про это никто не знает, — сказал он. — А ежели бы я нарисовал, знали бы. И оттого я нынче не знаю, как будет правильно.

Тут я не нашёлся что ответить. Потому что он поставил вопрос, на который нет ответа и в моём веке.

Изображать беду — значит делать из неё зрелище. Не изображать — значит дать ей исчезнуть.

* * *

Обратно мы шли молча. Он думал о том, надо ли рисовать. А я думал про то, что в Русской Америке тоже есть люди, которые принадлежат другим. И что там я буду не гость.

Баркас пришёл за нами в четвёртом часу. Мы сели, гребцы отвалили, и я поглядел на берег. Гора стояла на прежнем месте, белый город лежал у её подножия — и всё это было так красиво, что хотелось глядеть.

На борт мы поднялись в пятом часу. Первого больного я увидел у трапа. Он сидел прямо на палубе, привалившись к фальшборту, и держался за живот обеими руками.

— Который?

— Дык Митрий, вашбродь, — сказал подскочивший ко мне Прошка. — И там ещё.

— Где ещё?

— Да везде.

Их оказалось девятнадцать. За первые полчаса я насчитал девятнадцать человек, а после перестал считать, потому что подходили ещё. Девятнадцать из тридцати, сходивших на берег.

Картина у всех была одна. Резь в животе, начавшаяся через два или три часа после еды. Вздутие. Понос водянистый и обильный, без крови и слизи. Ни у кого нет жара.

Ежели у человека понос с жаром — это одно. Значит, в него попало что-то живое и завелось в нём; это может кончиться чем угодно, а в этом городе часто кончается смертью.

А ежели понос обильный, но жара нет вовсе — это другое. Это значит, что живот не справился с непривычной пищей.

Я обошёл всех девятнадцать и каждому пощупал лоб. Холодные. Ни у одного не было жара, и ни у одного я не нашёл ни крови, ни слизи, и это меня успокоило настолько, что я сел и выдохнул.

— Владимир Гаврилович, питьё.

— Сколько?

— Всё, что есть. И варите ещё.

Питьё это я завёл в августе, и с тех пор оно зовётся лекарской водой. Вода, соль и патока — вот и всё.

Но воды на это не хватало.

Я пошёл к Любушину.

— Арсений Кузьмич, мне вода нужна. Пресная.

— Сколько?

— Одну бочку.

Он поглядел на меня.

— Андрей Ильич, у меня их налито сто восемьдесят. И все они заготовлены под Горн.

— Знаю.

— Не знаете. Всякая бочка, которую вы у меня нынче возьмёте, — это баркас к берегу, день и деньги. И берём мы её не задаром.

— Знаю, Арсений Кузьмич.

Он помолчал.

— А ежели я не дам? — спросил он по делу.

Ему надо было понять, насколько это серьёзно.

— Ежели не дадите, они будут пить забортную, — сказал я. — Потому что человек с поносом пить хочет так, что выпьет любую. И вот тогда у меня будет не девятнадцать, а