Через океан - Игорь Алмазов

Карвалью отошёл к окну, к закрытой ставне, и остался там стоять. Он не ушёл.

— Воды. Кипятить. — Распорядился я и пошёл мыть руки.

Литке перевёл. Служанка поглядела на меня как на помешанного и пошла исполнять.

Пока грелась вода, я разложил на столике всё, что у меня было: скальпель и зонд из портсмутского набора, корпию, которую я позавчера вываривал в лазарете, сушил на солнце под холстиной и возил в отдельном мешочке, бинт.

Когда принесли кипяток, я опустил в него нож и зонд и держал их там, считая до ста.

— Что он делает? — спросила женщина.

Литке спросил меня.

— Скажите, что так у нас принято.

Больше я ничего объяснять не стал. Объяснить, зачем я кипячу нож, я мог бы только словами, которых тут никто не знает и которые здесь узнают лет через пятьдесят. Так у нас принято, и всё.

Обезболить мне было нечем. Была опийная настойка в пузырьке и ром, который нашёлся в доме, — и больше ничего.

Я дал ему сорок капель настойки в воде и полстакана рома, затем подождал с полчаса, пока глаза у него не стали мутнее. Большего я сделать не мог. Он всё почувствует.

— Прохор. Держи за плечи. Вот так, сверху, всем весом.

Прошка встал к изголовью. Лицо у него было всё того же лимонного цвета, но руки не дрожали. Вторым поставили держать слугу из дома — крепкого мулата; он взял больного за ноги, не дожидаясь, пока ему покажут как.

— Фёдор Петрович, свечу. Сюда, к руке. И не отводите её, что бы ни было.

Литке взял свечу со столика и поднёс её к руке.

Нож я взял и на секунду поглядел на свою руку. Рука была молодая и держала ровно. В прошлой жизни у меня отняли стол из-за того, что рука перестала держать, и я десять лет смотрел, как режут другие. А эта не дрожала ни в трюме в шторм, ни нынче, в чужом доме, при чужом враче у окна.

Я разрезал предплечье вдоль — там, где стояла волна, — и сразу широко, вершка на два, до здоровой ткани.

Жоакин закричал так, что служанка у двери выронила таз. Он выгнулся; Прошка навалился на него, а мулат держал ноги.

Гной пошёл из-под ножа сразу. Он был густой, серо-жёлтый, с кровью, и запах поднялся такой, что его стало слышно даже у окна, где стоял Карвалью. Он не отвернулся. Краем глаза я видел: он смотрит на разрез, а не на меня — смотрит так, как смотрит человек, который вчера нашёл то же самое и не решился.

Прошка сам, без команды, подставил таз.

Я взял зонд и прошёл им вглубь — вверх и вниз по ходу гнойника — и обнаружил, что ход уходит к локтю. Там пришлось сделать второй разрез, короче, в полвершка, чтобы у гноя был выход и снизу. Больной перестал кричать и только хрипел. Потом обмяк.

— Живой? — спросил Прошка.

— Живой. Сомлел. Держи.

Литке держал свечу. Он стоял, бледный до синевы, и я видел, что ему худо, потому что он дышал ртом и часто сглатывал. Он не видел столько гноя до сегодняшнего дня. Но свеча у него стояла ровно, пламя не дёрнулось ни разу, и, когда женщина за спиной что-то спросила, он перевёл, не отводя руки.

Я промыл рану кипячёной водой, остывшей, из кувшина. Промывал долго, пока из разреза не пошла чистая вода.

Потом взял свою корпию и заложил её в разрез — рыхло, не набивая, так, чтобы конец торчал наружу. Это был дренаж, и держал он открытым выход. Гной пойдёт по нитям корпии наружу, а не вглубь — к кости и локтю.

Сверху — сухая корпия и бинт, не туго. Руку я положил на подушку, повыше сердца.

Пульс я нашёл не сразу. Сто двадцать четыре, и такой же пустой. Ничего не переменилось и перемениться не могло. Гной выпущен, а то, что он успел разнести, выпущено не будет. Теперь с этим предстоит бороться самому Жоакину — если у него остались силы.

Прошка отпустил плечи только после того, как я сказал ему отойти. Он отошёл к стене и постоял там, держась за живот. Вчерашние апельсины напомнили о себе, а за всё время он не ослабил рук ни на вершок.

Когда я закончил, Литке поставил свечу на стол и вышел. Я нашёл его во дворе. Он стоял у стены, упершись в неё ладонью, и тяжело дышал.

— Фёдор Петрович.

— Ничего, — сказал он. — Сейчас. Андрей Ильич, вы в кают-компании не говорите, что меня замутило.

— Не скажу.

— Я держал, — сказал он, хотя с этим никто не спорил.

— Держали, — сказал я. — И рука у вас не дрогнула. Я смотрел.

Он поглядел на меня, кивнул и пошёл обратно в дом, первым.

* * *

Главные назначения я изложил в комнате, при всех, и говорил медленно, чтобы Литке перевёл их слово в слово.

— Кровь ему больше не пускать. Ни разу. Ни при каком жаре.

Женщина поглядела на Карвалью. Португалец смотрел в ставню.

— Слабительного не давать. Банки не ставить.

— А что давать? — спросила она.

— Пить: много, каждый час, воду с вином пополам. Бульон, как очнётся. И кормить.

Литке перевёл, и я увидел, что это слово она поняла прежде перевода. Кормить. Четвёртый день ей говорили, что болезнь нельзя кормить. Это была ересь, и я её сказал вслух.

Через четверть часа Жоакин открыл глаза. Женщина налила воды с вином и стала поить его с ложки, и он глотал, давясь, а она после каждой ложки поглядывала на меня.

— Можно, — сказал я. — Ещё. И ещё.

Карвалью отошёл от ставни.

— Вы кормите жар, — сказал он.

— Я кормлю человека.

— Жар — от полнокровия. Вы дадите ему вина и бульона, и жар подымется. Это известно со времён Галена, коллега.

Насмешки в его голосе не было. Говорил он так, как говорят то, что знают твёрдо и проверяли всю жизнь, и это было хуже насмешки, потому что возразить мне было нечем, кроме того, что я знаю, а он нет.

— Может быть, — сказал я. — Я видел иначе.

— Где?

— В плавании, — сказал я, и это было наполовину правдой.

— Разумеется,