Через океан - Игорь Алмазов

Головнин вызвал меня в девятом часу. Он сидел за столом, перед ним ничего не лежало.

— Вершинин. Вы нынче были на берегу в частном доме.

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— И взяли деньги.

— Так точно.

Он помолчал.

— Сядьте.

Я сел. Он смотрел на меня с минуту, и я видел, что он считает, и считает не деньги.

— Скажите мне, на кого вы опираетесь.

Я не понял.

— Ваше высокоблагородие?

— На кого, — повторил Головнин ровно. — У вас лазарет. У вас что ни день спор с ревизором — за воду, за полотно. И у вас что-то есть, чего я не знаю, я это вижу четвёртый месяц. А нынче ещё и берег. Человек, который тянет всё это один, либо надорвётся, либо начнёт врать. Мне не нужен ни тот, ни другой. Так на кого вы опираетесь?

— Скородумов. Фельдшер. Ему можно оставить лазарет на день.

— Дальше.

— Прошка. Служитель. Держит, носит, научился перевязывать.

— Дальше.

— Тихонов. Художник. Он видит то, чего я не вижу.

— Дальше.

— Мичман Литке. Как переводчик.

Я услышал сам, каков этот список. Он был короток. Фельдшер, который уже месяц не пьёт. Служитель, который вчера съел одиннадцать апельсинов. Художник, у которого провалы. Мичман двадцати лет.

И в нём не было Новицкого. Штаб-лекарь должен был стоять в нём первым. Любой, кто услышал бы этот список со стороны, спросил бы, отчего подлекарь не называет своего начальника.

Головнин ничего не сказал. Он молчал ровно столько, чтобы мне стало ясно: он тоже это услышал. И не спросил.

А я не назвал его потому, что назвать его имя было бы неправдой. На Новицкого я не опираюсь. Это я держу его, а не он меня. И произнести его имя в этом ряду значило солгать капитану, а не назвать его — сказать больше, чем можно. Я не назвал, и сказал больше.

— Про деньги, — сказал он наконец. — Запрещать не стану. Лекарь, приглашённый в дом, берёт за труд, и это обычай. Но три вещи. Первое: всякий раз, как вас позовут на берег, вы докладываете мне — прежде чем сойдёте.

— Слушаюсь.

— Второе: вы не лечите тех, кого лечить нельзя. Чужой подданный в чужом городе, при своём враче. Ежели он у вас умрёт, это будет уже не лекарское дело, а моё. И ссора с берегом обойдётся мне дороже одной жизни, Вершинин, как бы жестоко это ни звучало.

— Ваше высокоблагородие, тот, кого я нынче резал, может умереть к ночи. Его врач обещался прийти засвидетельствовать.

Головнин поглядел на меня.

— И тогда?

— И тогда он умер под ножом иностранца. Так он и сказал.

— А вы как полагаете?

— Полагаю, что к утру станет ясно. Полагаю, что шансы у него есть, и полагаю, что без ножа их не было. Больше ничего сказать не могу, ваше высокоблагородие, потому что больше ничего не знаю.

Капитан помолчал.

— Хорошо, что сказали сами. — Он постучал пальцем по столу. — Мичман Литке при этом был?

— Был, ваше высокоблагородие. Переводил и держал свечу.

— И как он держался?

— Держал ровно, — сказал я. — Ни разу не отвёл руки.

Это была правда, и больше ничего капитану знать было не нужно.

Головнин кивнул.

— Третье: не заводите себе в этом порту имени. Ежели о русском лекаре пойдёт слава, шлюпки будут приходить за вами всякий день, а мой лазарет останется без лекаря. У меня сто двадцать девять человек — и все они ваши прежде любого приказчика.

— Понимаю, ваше высокоблагородие.

— Теперь про фрукты. Вы принесли на борт две корзины апельсинов.

— Принёс.

— Деньги на фрукты тратить можно. Но через Арсения Кузьмича. Он запишет, сколько куплено, и раздавать будут по его счёту.

Я понял, кто доложил. Кто считает всё, что поднимается по трапу. Кто видел две корзины в руках у Прошки прежде, чем он донёс их до лазарета.

Любушин теперь распоряжался моими деньгами. Это было правильно по уставу, и возразить мне было нечего.

— Слушаюсь.

— Ступайте.

В платке у меня оставался пиастр и медяки. Я отдал их Любушину в тот же вечер, под запись, и он пересчитал при мне дважды.

* * *

Тихонов ждал меня у лазарета.

Он стоял в проходе, держа под мышкой один лист, и, увидев меня, сделал движение, будто хотел уйти.

— Михаил Тихонович.

Я поглядел на него по привычке, как гляжу всякий раз. Говорит связно, стоит ровно, лист держит правой рукой, и держит крепко. Нынче провала не было или был, но он его не заметил.

— Я, право, не за делом. Я, знаете, хотел выбросить и не выбросил. — Он протянул лист. — Вчера я вам сказал, что не стану рисовать. На площади. А ночью не спал и нарисовал. Только не то.

Я развернул лист. На листе был Новицкий. Нарисовано было углём и немного акварелью. Он сидел за столом, свет падал сбоку, от свечи, и сделано это было по памяти, быстро.

Лицо было его — ошибиться было нельзя. А цвет был не таким, каким я его видел. Губы на листе были с синевой. Не синие, а тронутые синевой по краю. И под глазами, и у крыльев носа лежал тот же едва заметный серо-лиловый оттенок. И ногти на лежавшей на столе руке Тихонов написал тем же цветом.

Я глядел на этот лист и не мог отвести глаз. Я вижу этого человека всякий день. Уже четыре месяца. Раз в неделю считаю его пульс, смотрю, как он дышит, как стоит, как держится за косяк.

И этого цвета я не видел. Не видел, потому что смотрел слишком близко и слишком часто. Цвет менялся у меня на глазах по крупице, и я привыкал к каждой перемене.

А художник нарисовал его по памяти, разом, и показал то, что есть. Синеву, которая появляется, когда сердце не доставляет достаточно крови туда, где она должна быть. Он дал мне подтверждение и сам не знал, что дал.

— Отчего вы его нарисовали?

— Не знаю. — Тихонов пожал плечами. — Я закрыл глаза и увидел его. Он давеча стоял у грот-люка, и мне показалось, что свет на нём странный.

— Какой?

— Холодный, — сказал он и смутился. — Вы простите, я, право,