Через океан - Игорь Алмазов

* * *

Шлюпку спускали около четверти часа. Прошка вылез из лазарета, застёгиваясь на ходу, с моей сумкой через плечо, и стал у трапа, не спрашивая, куда идти.

Новицкий вышел на палубу, когда шлюпка уже была на воде.

— Куда?

— На берег, ваше благородие. Капитан отпустил.

— Гм.

Он встал у борта рядом со мной, положил обе руки на планширь и стал смотреть вниз, на фонарь в лодке Карвалью. Дышал он ртом, я это слышал.

— Доклад в восьмом часу, — сказал он. — Не забыли?

— Не забыл, ваше благородие.

И вот тут я заговорил о том, о чём молчал месяц. Заговорил неловко, не с начала, потому что всё это я обдумывал один, а начало у меня было давно продумано и истёрто.

— Ваше благородие, про оспу.

— Ну.

— Стёкла из Копенгагена мертвы. Восемнадцать штук лежат внизу у воды, я их не открывал. В этой жаре срок их годности был три недели, и три недели уже прошли.

— Знаю.

— Цепь тянется с сентября. Непривитых на смотре было семнадцать. Шестнадцать я извёл с сентября по октябрь, по двое на звено. С начала ноября я веду её на тех, кто привит в детстве, и всякий раз беру у них хуже. Пузырь слабый, материи с него мало, а через раз не берётся вовсе. Двадцать пятого взяло у одного из трёх. Материю я беру с края валика, а не из середины, чтобы пузырёк набрался снова и годился для прививки послезавтра. Это я делаю уже не думая. Следующее звено третьего декабря, накануне выхода. И это Дроздов. Он у меня один непривитый, я его держу с августа.

— А после Дроздова?

— После Дроздова рук нет. А до Кадьяка — без малого сорок звеньев, — договорил я. — Цепь порвётся не из-за жары и не из-за небрежности. Она порвётся оттого, что кончатся руки. Где-нибудь на пути к Горну.

Я увидел, что он не удивился ни одному моему числу и не переспросил ни об одном.

Он считал это сам, и считал, я думаю, раньше меня. И молчал ровно по той же причине, по какой молчал я. Приходить с задачей, для которой нет решения, бессмысленно.

— Что вы предлагаете, — сказал он, не спрашивая.

— В городе прививают. Я вчера видел ребёнка с пузырём на восьмом дне. При дворе заведена прививочная палата. Материя сюда пришла через тот же океан и тем же способом — с руки на руку. Мне нужен в городе привитый ребёнок на восьмом дне. Не раньше и не позже. Или корова с оспинами на сосках, ежели на фазенде такая найдётся. И просить я буду у того, к кому сейчас еду.

Карвалью двадцать лет лечит в этом городе и знает, где и кого прививают. Ему нужен лекарь, который уйдёт через неделю. Мне нужен здешний, который знает дорогу к хунте. Он пришёл ко мне со своим расчётом, а я шёл к нему со своим; мы оба это знали, хотя я ещё не знал его расчёта.

Новицкий повернулся ко мне.

— Взять материю у чужих, — сказал он, — значит привезти на корабль неизвестно что. Неизвестно, с чьего плеча она взята, неизвестно, что было в том доме, неизвестно, чем вы привьёте заодно.

— Понимаю.

— Приказа по кораблю о прививке нет. Капитан подпишет его только под бумагу, а бумагу подписываю я.

Он поглядел на шлюпку.

— Привезёте пузырь — я вам напишу, откуда он.

Это была не помощь. Это было условие. И в этом условии было разрешение.

— Благодарю, ваше благородие.

* * *

Шлюпка ткнулась в ступени пристани в исходе второго часа.

Карвалью отвалил от борта прежде нас и ждал на берегу. Он пошёл, не оглядываясь, вдоль складов. Мы с Прошкой — за ним.

Потом склады кончились, и мы пошли вверх. Дорога шла по склону: сначала мощёная, потом немощёная, между оградами, за которыми стояли тёмные деревья. Чем выше мы поднимались, тем чище делался воздух. Солониной перестало пахнуть через четверть часа, потом отстал запах гавани, и потянуло чем-то цветущим и сладким. Стало тихо. Только собаки перекликались за оградами.

На повороте я оглянулся. Гавань лежала внизу, чёрная, с редкими огнями, и среди них где-то был фонарь на «Камчатке». Отсюда я его не различил. К подъёму флага мне надо было стоять под ним. И чем чище и тише становилось кругом, тем неспокойнее мне делалось.

Прошка шёл сзади с сумкой и молчал.

* * *

Карвалью был другой. В доме Жоакина он был раздражённым человеком, который двадцать лет лечит в этом городе и глядит на приезжего лекаря как на варвара. Здесь он торопился. Он шёл быстрее, чем следовало человеку его лет. И говорил на ходу и оттого оговаривался.

Понял я из его латыни вот что.

Он двадцать лет был домашним врачом этой семьи. Вся его практика в городе держится на этом доме, потому что за этим домом к нему пошли другие. Заключение, которое подписывает здешний врач, — не частное мнение. Это бумага: она ложится в физикатуру и лежит там вечно — с его именем.

А заключение иностранного корабельного лекаря никуда не подшивается. Но его слово можно предъявить как независимое мнение.

Я слушал это и не понимал, к чему он клонит. Я думал, что он объясняет мне, отчего боится.

Один раз он начал с «экселленция…» и оборвал себя на полуслове. Помолчал шагов пять и сказал уже иначе, просто «доминус», хозяин.

Сиятельство, стало быть, или превосходительство. Я это слово запомнил и ничего не спросил, потому что спросить значило бы показать, что заметил.

Ежели там политика, вы поворачиваете назад.

Я шёл дальше. Шёл потому, что в доме, где хозяина зовут превосходительством, есть то, чего нет у меня: рука к хунте, привитый ребёнок, корова на фазенде. Приказ я нарушал не ради больного и не из любопытства. Я нарушал его ради людей, которых мне за экватором нечем прививать.

— Quid habet? — спросил я. Что с ним?

Карвалью ответил, не сбавляя шага, и я не разобрал.

— Repete, quaeso, — сказал я. Повторите.

Он остановился посреди дороги. Повернулся ко мне и повторил медленно, раздельно, как повторяют ребёнку.

— Morbus quem nominare non possum.

Болезнь, которую я не могу назвать. И он пошёл