Через океан - Игорь Алмазов

Я сложил всё вместе. Не могу назвать. Богатый дом на горе. Ночь. Врач, который двадцать лет лечит эту семью и боится бумаги больше, чем за больного. Лекарь с чужого корабля, который через неделю уйдёт и с которого не спросят.

Человека в этом доме травят. И врач это знает или подозревает, но сказать вслух не смеет.

Всю остальную дорогу я шёл готовый к отравлению. Перебирал, чем именно. Мышьяк даёт рвоту и понос, и его сыплют помалу. Опий даёт сон и узкий зрачок. Сурьма, ртуть. И перебирал, что смогу сделать, когда зонда у меня нет. Тёплая вода с солью, горчица, два пальца в глотку. Молоко. Уголь, который я вожу в сумке для воды. Справлюсь.

* * *

В третьем часу мы пришли. Дом стоял наверху, в саду, и был светлым. Во всех окнах нижнего этажа горели свечи. Слуга с фонарём ждал у ворот и повёл нас во двор.

— Tu hic mane, — сказал Карвалью, глядя на Прошку, и показал на ступеньку у каретного сарая.

— Он велит тебе ждать тут, — сказал я.

Прошка сел на ступеньку и поставил сумку на колени. Я взял её у него. Дверь сарая за его спиной была приоткрыта, и в темноте там стояло что-то большое под холстиной.

Внутри дом был богатый, но не дворец. Деньги в нём были новые, и вкус был служебный. Мебели стояло слишком много; вся — дорогая, из красного дерева, с бронзой. Стояла она так, как ставят вещи, купленные для того, чтобы их видели.

В приёмной было прибрано к утру. Стол уже накрыли для гостей: приборы расставили, салфетки свернули, а в середине поставили ещё пустую вазу для цветов. В углу висела клетка с птицей, накрытая платком. К полудню здесь ждали гостей.

Хозяйка вышла к нам в домашнем платье. Она не спала, это было видно по глазам, но была деятельна и распоряжалась всем сразу. Свечи — в спальню, воды, полотенец; одну служанку — туда, другую — сюда.

Говорила она с Карвалью по-португальски, коротко и уверенно, а Карвалью переводил мне на латынь.

От жары. От работы. Он себя не бережёт.

— Ест он худо, — сказала она. — С весны ничего не хочет, а от жирного отворачивается.

Ещё она сказала, что к полудню будут гости, и просила не утомлять его, потому что нынче ему предстоит их принимать. Сказала это так, как говорят о деле, которое уже решено и не может быть отменено.

По коридору нас повёл слуга с подсвечником. У двери в спальню Карвалью остановился.

Из-за двери послышался смех. Мужской, негромкий. Больной с кем-то разговаривал и смеялся.

Я стоял с сумкой в руке и слушал. Я шёл к отравленному, к умирающему, к человеку, которого нельзя показать никому в городе. А за дверью смеялись и разговаривали.

Карвалью постучал и открыл.

* * *

Мужчина лет пятидесяти полусидел в кресле у окна. Одет, в халате поверх рубашки, не в постели. Румяный. Перед ним стоял столик с бумагами и чашкой, а рядом, на стуле, сидел секретарь с пером; при нас его отпустили. Секретарь ушёл, не собрав листов, и они остались лежать неподписанными.

Мужчина поглядел на меня с интересом.

— Русский лекарь, — сказал он по-французски. Потом сказал что-то ещё, но я не понял.

Увидев, что я ищу слова, он улыбнулся и заговорил по-латыни. Знал он её лучше, чем Карвалью. Латынь у него была чистая, книжная; выговаривал он её свободно, как говорят на языке, которым давно пользуются. Он был образован, насмешлив и держался как хозяин всего, что было в этой комнате, включая нас. Больным он не выглядел ни на секунду.

Я сел напротив и стал спрашивать по-латыни. Он отвечал, иногда поправляя мою грамматику, и делал это весело. Один раз поправил и Карвалью, и тот замолчал. У Карвалью латынь была из требника, у меня — из аптеки, а у него — из школы, где её учат не для дела.

Приступы с весны. Теперь — чаще, раза два в неделю.

— Я падаю, как старая лошадь, коллега, и встаю, как молодая, — сказал он. — Карвалью это не смешит. Всякий раз одно и то же: посреди разговора темнеет в глазах, потом — пол. Лежит несколько секунд, иногда подёргиваются руки. Потом встаёт — и через минуту здоров как ни в чём не бывало.

— Помните ли вы, что было перед падением?

— Помню. Всё. До последнего слова, которое мне говорили.

— Не прикусывали ли вы язык?

— Нет.

— Не случалось ли конфуза с бельём?

Он поднял бровь и засмеялся.

— Нет, коллега. Ни разу.

— Болит ли голова после?

— Нет.

Вот это было главное. После падучей человек разбит на полдня, спит, ничего не помнит и сердится на всех. А этот вставал и через минуту шутил.

Я велел показать язык. Язык чистый, и рубцов по краю нет, зубы целы. Зрачки ровные, на свечу отвечают живо. Руки тёплые. Ни одного признака, который должен быть.

Я взял его запястье. Нашёл пульс, подождал, стал считать. Двадцать восемь.

Я не поверил. Отпустил руку, подождал, взял снова и достал часы. Считал полную минуту, глядя на секундную стрелку и не отрывая пальцев. Двадцать восемь.

Пульс был ровный. Полный, сильный, под пальцем шла тугая волна, какая бывает у здорового человека. Только редкий. Редкий до того, что между ударами я успевал подумать, будет ли следующий. Такой редкий пульс я щупал. У умирающих, за час до конца, — и был он тонкий и неровный. А этот человек сидел в кресле румяный и говорил на латыни лучше меня.

— Свечу, — сказал я Карвалью. — Сюда. К шее.

Он поднёс. Я попросил больного повернуть голову и стал смотреть на шею, на жилы под кожей, справа, над ключицей. Жилы на шее пульсировали.

И пульсировали чаще, чем било запястье. Я держал его руку и смотрел на шею, и видел, что они идут врозь. Шея бьёт своё, рука — своё. Иногда толчок в шее приходился как раз на пустоту в руке, и тогда по жилам проходила резкая сильная волна, будто кто-то бил изнутри.

Названия у этого нет. Его придумают лет через десять. Верх сердца бьёт своё. Низ сердца бьёт своё, редко, по-своему. И они разошлись и друг друга не слушают. Когда верх толкает кровь в закрытую дверь, она бьёт назад, в шею,