Через океан - Игорь Алмазов

— Ежели останется, справимся.

— Справимся, — сказал он без всякой уверенности и ушёл.

* * *

Про спирт я проверил в тот же час. Книгу расхода я вёл сам, с августа, всякую неделю, и всякий раз выписывал остаток. И после истории со Скородумовым следил тщательно.

Убыло больше, чем объясняется окуриванием и притираниями. А доказать это нельзя, потому что я сам в шторм брал дважды и в спешке записал одной строкой. Моя же небрежность и закрывала счёт.

Может быть, человек, у которого второй год заходится сердце и который сидит с этим один взаперти, иногда наливает себе на два пальца спирта, чтоб отпустило. Это не пьянство, но и не лечение. И это ровно то, что сделал бы всякий на его месте в тысяча восемьсот семнадцатом году, потому что больше тут делать нечего.

Надо будет об этом с ним поговорить.

Я записал в тетрадь: «25 ноября, вечер. В. Г. принёс четыре наблюдения о Н. Остановки с шевелением губ. Побледнение в одну минуту и опора на руку. Уход к себе среди дня. Убыль спирта. Первые три суть то, что я знаю с Портсмута, и они не требуют объяснения. Четвёртого я объяснить не могу, а доказать не могу потому, что сам записал расход небрежно в шторм. И вот главное, что из этого следует: не В. Г. тут опасен. Опасно то, что Н. держит это в себе второй год и считает перебои трижды в день, ничего не записывая. Он сам сказал: 'Записанное найдут». Стало быть, у Горна, когда сляжет половина и он останется на ногах трое суток кряду, никто не будет знать, сколько у него было перебоев накануне. Кроме него. А он в такую минуту будет считать и молчать.

Из этого следует одно: надобно, чтобы счёт вёл не он и чтобы это была не бумага'.

И закрыл тетрадь.

* * *

Утром следующего дня у трапа я встретил Тихонова.

— Андрей Ильич, а вы со мной не пойдёте?

Художник стоял с папкой под мышкой и в чистой рубахе, и вид у него был такой, будто он собрался на именины.

— Пойду, — сказал я.

Спускались мы в баркас в одиннадцатом часу. Жара на берегу оказалась другой. На корабле я полагал, что привык к жаре. В море на открытом месте жарко, но от воды идёт хоть какое-то движение, к полудню палубу поливают, и всегда есть тень от паруса.

А тут воздух стоял. Улицы были узкие, дома стояли близко, и между ними ничто не двигалось. И воздух этот был влажный. Он лежал на плечах и не двигался, и через четверть часа я весь взмок, и мундир у меня прилип к спине, и я пожалел, что надел его.

Я сразу почувствовал запах. Он был сложный, и в нём различалось несколько запахов.

Гниение: брошенные и раздавленные фрукты. Их тут кидают прямо на мостовую; они лежат и преют, и от них поднимается сладкий запах.

Рыба: её сушили и вялили, и запах стоял на целых улицах.

Люди: тридцать тысяч человек в тропиках, мостовая, по которой текут помои, и нужники, выходящие прямо на улицу.

И кофе. Его жарили где-то близко; этот запах перебивал прочие, и был он таким, какого я не чуял с прошлой жизни.

Я остановился и постоял. Кофе я в той жизни пил тридцать лет и пил по три чашки в день. А в этой жизни не чуял его ни разу: на корабле кофе нет, и я о нём не вспоминал.

А тут он ударил в нос; я постоял с минуту и пошёл дальше.

* * *

Рынок начался сам собой. Где он начинался, я не понял. Улица делалась всё теснее, по обе стороны сидели люди, перед ними лежал разложенный товар — и в какой-то момент оказалось, что мы уже идём по рынку.

Я увидел фрукты. Их было столько, что я растерялся. Бананы, которых я не видел четыре месяца. Апельсины, лежащие горами. Лимоны. Ананасы по цене, в которую я не поверил. И десяток видов фруктов, которых я вовсе не знал. И всё это стоило грошей.

Я стоял посреди этого и думал про цингу. У меня в трюме стоят плошки с проросшим горохом; я месяц воевал за них с Любушиным, чтобы он выдавал мне кружку воды в день. А тут лежит целая улица того, что помогает вернее гороха.

Сто двадцать девять человек. Ежели каждому по десять апельсинов на дорогу, это тысяча триста штук. А стоят они тут столько, что тысяча триста обойдётся дешевле бочки солонины.

И тут же поймал себя на второй мысли. Они не долежат. Апельсин в тропическом трюме сгниёт за десять дней, а до Горна нам идти месяц. Стало быть, тащить их с собой бесполезно.

А полезно другое. Полезно, чтобы люди ели их тут, покуда стоим.

Тихонов тем временем остановился посреди улицы, и лицо у него сделалось такое, какого я у него не видел.

— Андрей Ильич.

— Что?

— Вы поглядите.

Я поглядел и не увидел ничего особенного. Улица, торговки, разложенные фрукты, дети под ногами.

— Что именно?

— Цвет, — сказал Тихонов. — Вы поглядите, какая тут тень. Она не серая. Она вот тут синяя, а тут от фруктов на стене зелёная отсвечивает.

— Ну?

— Этого не бывает!

— Как не бывает?

— В Петербурге не бывает, — сказал он. — У нас свет сверху и сквозь тучу, и тень у всего серая. А тут солнце прямо, и оттого всякая вещь отбрасывает свой цвет на соседнюю. Я, право, не знаю, как это положить.

И он стал работать прямо посреди улицы. Люди шли мимо и оглядывались; одна торговка что-то ему сказала и засмеялась, а он поклонился ей, не отрываясь от листа.

Он проработал так некоторое время, и мы пошли вверх по улице. Она сделалась шире, и лавки по сторонам пошли другие. Я поглядел в первую и сперва подумал, что это больница.

Помещение было без окон, глубиной шагов в десять, и вдоль стен, на голом полу, сидели люди. Там сидели раздетые до пояса мужчины, женщины и дети, было их с полсотни человек; все они были так худы, что у каждого были видны рёбра.

Лавка была открыта на улицу, как бакалейная. Хозяин стоял в дверях и зазывал прохожих.