Через океан - Игорь Алмазов

И фамилия. Фамилия эта в Русской Америке означает больше любой другой, потому что его отец правит колониями двадцать с лишним лет и правит единолично.

Про Баранова-старшего я знал немного, и знал из разговоров, а не из книг. Что он в колониях с девяносто первого года, что он там царь и бог, что Компания без него не стоит ничего. И что он стар. И что его будут менять, и менять скоро, и что это будет некрасиво.

А передо мной сидел его сын с потницей.

— Вы на Кадьяке родились, Антипатр Александрович?

— На Кадьяке, — сказал он без удивления, будто ждал этого вопроса и отвечал на него уже сто раз. — Отец отправил меня в Петербург на «Неве», одиннадцати лет. С тех пор не был.

— Одиннадцать лет там и одиннадцать здесь, — заметил я.

Он посчитал про себя.

— Ровно пополам, — сказал он. — Не думал об этом. Андрей Ильич, а можно вас спросить?

— Спрашивайте.

Он собрался.

— А мы точно дойдём?

Ответ я в эту секунду знал слишком хорошо. Я знаю итог этого плавания. Знаю, что «Камчатка» вернётся в Кронштадт и сколько человек она потеряет. Знаю, что в Ново-Архангельске его отца сменят, и что старик пойдёт в Россию и до России не дойдёт. Знаю и то, чего не знает никто на этом шлюпе: что сам он, Антипатр Александрович, двадцати двух лет, здоровый, с потницей на плечах, не проживёт и пяти лет после возвращения.

И ничего из этого я сказать не мог.

— Дойдём мы или нет, зависит от ветра, от Горна и от людей, которых вы не знаете. И от вас не зависит ничего. Вот что от вас зависит. Первое: воду пить только с судна. Второе: на берегу не наедаться фруктами, сколько бы их ни давали. Третье: ежели вам сделается нехорошо, идите ко мне в тот же час, а не через сутки.

— Это я и без вас знаю, — сказал он. — Это всякий знает.

— Знает всякий. А делает никто. Я потому и говорю это вслух, что вы сейчас кивнёте и через месяц просидите двое суток с резью в животе, не сказавши мне ни слова, чтоб не беспокоить лекаря по пустякам.

— Верно, — сказал он.

— Верно. Люди в плаваниях гибнут не от бурь. Они гибнут от воды, от гнилой пищи и от того, что двое суток терпели.

Он кивнул. И не ушёл опять. Стоял у притолоки и вертел в пальцах пуговицу.

— Андрей Ильич.

— Ну?

— Я на этот город с палубы глядел всё утро, — сказал он, глядя в сторону. — С шести часов.

— И что?

— Он последний.

Я не сразу понял.

— Дальше Горн, потом Кальяо, потом Ситха, — сказал Баранов ровно, как читают по счислению. — Кальяо не город, Кальяо порт. Ситха — крепость на скале, и там четыреста человек, и я там буду жить. Обратно меня никто не повезёт, мне обратно незачем. Стало быть, Рио последний.

Он сказал это без жалобы, как штурман говорит, что впереди по курсу мель.

— Оттого и глядел с шести часов.

Я не нашёл, что ответить.

* * *

Тихонова я нашёл на баке после четырёх. Он сидел на бухте и работал. Брал лист, глядел на берег, проводил несколько линий, откладывал и брал следующий, и на всё уходило минут десять.

Такого я у него не видел ни разу.

— Михаил Тихонович.

Он поднял голову, и лицо у него было живое.

— А, Андрей Ильич! Вы поглядите, я, право, тут…

Он замялся и сунул мне лист. На листе был берег и была гора, и сделано было в несколько линий, и гора выходила тяжёлой.

— Хорошо.

— Правда?

— Верное слово.

— Я, право, знаете… тут свет такой, — он показал рукой. — Он идёт сбоку и снизу, от воды. И оттого тень не падает, а лежит.

— Как это лежит?

— А вот так. — Тихонов ткнул в свой лист. — У нас тень чёрная и она под предметом. А тут она цветная, и в ней всё видно.

— И что с того?

— Дык мне бы ещё полчаса, — сказал он виновато. — Покуда солнце не сдвинулось. Оно через полчаса станет выше, и всё пропадёт.

Он говорил о работе. За два месяца я не слышал от него ни одной фразы, которая не была бы извинением. Он извинялся за то, что задержал, за то, что заговорил, за то, что его надо смотреть. А нынче он объяснял мне, как лежит тень, и объяснял горячо, и торопился, потому что солнце сдвинется.

— Сколько вы нынче сделали?

— Я, право, не считал.

Я взял папку и стал считать. Папку эту мы с ним завели в шторм. Опись листов, с номером и с числом, и завёл я её потому, что боялся, что он начнёт терять счёт.

— Михаил Тихонович, этот у вас тридцать девятый.

— И что?

— А то, что первый был четырнадцатого, — я показал в опись. — Десять дней.

Он стал считать сам, шевеля губами.

— Дык это почти по четыре в день.

И выпрямился.

— Я, право, не думал, что столько.

— А я считал, — сказал я. — Оттого и говорю.

Вечером я записал про него в первую тетрадь. «Тихонов М. Т. За 24 ноября. Работал с борта четыре часа кряду. Провалов нет. Головной боли не жаловался. Речь живая, о деле, и обычных извинений не было. Полагаю, что перемена обстановки и работа действуют благотворно. Ежели так пойдёт и дальше, к выходу из Рио полагаю улучшение».

* * *

Вода с берега пришла в шестом часу. Её привезли на баркасах, и её было много, и первое, что сделали, было не питьё. Устроили стирку.

Такого шума на «Камчатке» я не слышал ни разу. Стирали на палубе, в чанах, все разом. Люди кидали в воду всё, что на них было, и через пять минут вода стала бурой. И орали от удовольствия.

Месяц с лишним они ходили в том, что просолилось насквозь. Ткань стояла коробом, тёрла под мышками и в паху и не просыхала, потому что соль тянет влагу. И привыкнуть к