Через океан - Игорь Алмазов

Он выпил вторую, медленнее.

— Теперь слушайте, что мы с вами станем делать.

— Мы?

— Мы, — сказал я. — Первое: вы нынче спите здесь. Не в каморке, а тут, в лазарете, на второй койке у переборки. Она свободна.

— Дык я не больной.

— Вы не больной. Вы человек, за которым я хочу поглядеть, и разница тут есть, и я её при вас проговариваю, чтоб вы после не думали, будто я вас записал в лежачие.

— А команда что скажет?

— Команда нынче качает воду и на вас глядеть некому.

Он подумал.

— Ладно.

— Второе: вы с завтрашнего дня при мне. Всякий день, в один и тот же час.

— Что я у вас стану делать?

Ежели я скажу: «отдыхать» или «быть под присмотром», он согласится и увянет. Человек, которого стерегут, знает, что он больной, и становится больным быстрее. Я вспомнил август. Как он отошёл от рычага через четверть часа, красный, злой и живой, и сказал, что оно, знаете, легче, когда делаешь. И как он встал тогда на одном слове, и слово это было не «помогите», а «вы мне нужны».

— Рисовать.

Он поднял голову.

— Что рисовать?

— Больных. Мне нужны зарисовки к запискам, и нужны они мне давно. Я пишу словами, а слова тут не годятся. Я пишу: «Нога отекла до колена», — а через полгода сам не вспомню, как она выглядела и что было в среду, а что — в пятницу. Мне надо, чтобы было видно.

— Дык это же…

— Это работа, — сказал я. — И работа нужная, и мне её, кроме вас, на корабле никто не сделает. Тут сто двадцать девять человек, а рисовать умеете вы один.

Он глядел на меня, и я видел, что он взвешивает, не милостыня ли это.

— Андрей Ильич.

— Ну.

— Вы меня жалеете?

— Нет, — сказал я. — Я вас беру в работу. И ежели вы станете рисовать скверно, я вам это скажу прямо, как говорю Ефрему, что он лежит неправильно.

Он посидел ещё, потом кивнул.

— Хорошо.

— И третье. Ваши рисунки. Где они у вас?

— В каморке. В папке.

— Папка где стоит?

— На полу под койкой.

Я поглядел на него. Под койкой на полу, при качке, в трюмной сырости.

— Михаил Тихонович, вы много работать собираетесь. Так и будете листы там держать? Я сделаю опись: по числам, всякому листу номер и день. И ларь сухой у нас найдётся, а ежели не найдётся, я его выпрошу. И стоять он будет не у вас под койкой, а там, где сухо и где его не тронут. Ежели у вас пропадут листы, вы этого не переживёте. Вы сами ещё того не знаете, а я знаю.

Он долго молчал.

— Вы странный человек, Андрей Ильич.

— Мне это уже говорили.

Михаил лёг на вторую койку у переборки. Я привязал его ремнём, и он не спорил. Заснул он раньше, чем я успел затянуть пряжку.

Я достал тетрадь и записал.

«12 ноября. Тихонов М. Т. Не узнавал меня, продолжалось около минуты. После узнал. Сам помнит провалы: счётом четыре, первый — в Портсмуте. Двое суток без сна, пищи и питья; третьи сутки один. Спит в лазарете. С 13-го — при мне ежедневно: зарисовки к запискам. Опись листов и сухой ларь».

Потом поглядел на написанное и приписал ниже:

«Отчего оно — не знаю. Лечить не умею. Умею только не оставлять его одного и не дать пропасть бумагам».

* * *

Я вышел на палубу и за трапом, на бухте троса, нашёл Макарова. Его трясло. Тряслись руки, и тряслись крупно, от плеча. Зубы стучали. Колени ходили так, что пятки стучали о настил. А лицо было спокойное.

— Макаров.

— Вашбродь.

— Давно трясёт?

— Дык как слез.

— Откуда слез?

— Да сверху. Погнали меня, людей не хватало. Я до марса дошёл и всё сделал. А теперь трясёт вот.

Это разрядка, и приходит она после, когда всё кончилось. Видел я такое сотни раз у людей, вышедших из операционной. Причём не у больных, а у хирургов.

— Макаров, слушай. Это пройдёт минут через двадцать.

— Дык мне стыдно, вашбродь.

— Нечего стыдиться.

— Дык трясёт же.

— Оттого и трясёт, что ты долез.

Он поднял голову.

— Как это оттого?

— А так, — я стал объяснять по-простому. — Ты полез и держался, и покуда держался, тело тебе дало силу. А ты её не истратил, потому что не бежал и не дрался. Ты долез и слез.

— Ну?

— И теперь оно её сбрасывает. Вот и трясёт.

Он подумал.

— Стало быть, ежели бы я сорвался, не трясло бы?

— Ежели бы ты сорвался, тебя бы вытаскивали из воды.

Тут он усмехнулся, и усмешка вышла кривая.

— Дык я и не знал, что долезу.

Я сидел рядом, покуда его не отпустило. Отпускало медленно. Сперва перестали стучать зубы, после унялись колени, а руки тряслись ещё долго. Я дал ему тёплого питья с солью и велел сидеть.

И вот тут он сказал сам.

— Вашбродь.

— Что?

— Я к Герасиму Ивановичу пойду.

Я поднял голову.

— Сам?

— Сам.

— Отчего теперь?

Он подумал всерьёз, я ждал.

— Дык я нынче полез, — сказал Макаров. — И долез. А ежели я долез, то чего мне теперь молчать-то?

Тут я не нашёлся с ответом. Потому что это была не храбрость. Он не расхрабрился и не решил, что теперь всё пройдёт. Он посчитал.

Покуда он не лазил, молчание имело смысл. Молчишь, выкручиваешься, не наряжают. А нынче его нарядили, он полез, и оказалось, что молчание ничего не даёт. И раз оно ничего не даёт, глупо его держать.

— Правильно решил, — сказал я.

— А вдруг он…

— А вдруг он скажет то, что скажет. Это его дело. А твоё дело сказать первым.

* * *

Литке я нашёл на шканцах. Он стоял, привязавшись к поручню куском троса, и держал секстант под мышкой.

— Фёдор Петрович, вы что тут делаете?

— Ничего.

— Как ничего?

— А вот так, — Литке поднял секстант и тут же опустил. — Солнца нет. Луны нет. Горизонта нет вовсе.

— И что тогда?

— А