"Фантастика 2026-85". Компиляция. Книги 1-14 - Stonegriffin

— Откуда в тебе эта слепая уверенность?

— Оттуда, что он не подвел нас ни разу, — Джоанна твердо встретила её взгляд. — Ни в кровавой бойне на Арене, ни под гнетом хайджекинга, ни в пламени войны. Когда мир вокруг нас рассыпался в прах, он неизменно отыскивал лазейку. Каждый божий раз.

— А если в этот раз его удача исчерпана?

— Значит, мы встретим финал плечом к плечу, — Джоанна коснулась рукояти топора. — Как и подобает.

Китнисс вновь посмотрела на листок в своей ладони. На эти три коротких слова, выведенные рукой человека, который был ей дороже жизни.

Не предпринимай ничего, пока не увидишь меня. Доверься.

— Хорошо, — едва слышно прошептала она. — Пусть будет так.

Она бережно расправила измятую бумагу, сложила её в несколько раз и спрятала в карман. Доверие — материя загадочная. Оно не опирается на факты и не ищет гарантий. Оно требует лишь одного — волевого решения: верить вопреки всему или нет.

Китнисс выбрала веру. По крайней мере, до того рокового мига, когда их взгляды снова встретятся на площади.

***

Площадь Справедливости преобразилась до неузнаваемости.

В памяти Китнисс она запечатлелась иной — когда ее еще величали площадью Единства, когда здесь гремели триумфальные парады в честь Игр, а пестрая толпа капитолийцев в немыслимых, кричащих нарядах приветствовала очередную партию трибутов, чей путь вел прямиком к гибели.

Теперь у этой площади были новые хозяева.

Пространство затопило море повстанцев: нашивки всех тринадцати дистриктов, знамена с расправленными крыльями сойки-пересмешницы, лица, на которых война выжгла неизгладимый след. Они стояли плотной, живой стеной, обмениваясь репликами и смехом — триумфаторы, вкушающие долгожданную победу.

Среди этого ликования чернели островки безмолвия. Жители Капитолия, насильно согнанные на площадь, не проронили ни слова. Они стояли понуро, втянув головы в плечи и пряча взгляды. Многие были с детьми. Китнисс видела, с каким отчаянием матери прижимали к себе сыновей и дочерей, словно пытаясь заслонить их от незримой, но явственно ощутимой беды.

Они знали. Все всё понимали. Весть о «заключительных Играх» расползлась по городу, точно моровая язва.

В самом сердце площади высился помост — ослепительно белый, задрапированный флагами обновленного Панема. Исполинские экраны транслировали происходящее на трибуне для тех, кто оказался в арьергарде толпы. На возвышении выстроились ряды кресел для сановников, застыли штативы микрофонов и объективы камер.

А у подножия трибуны стоял одинокий стул. Простой, грубо сбитый из дерева стул. Место для Сноу.

Китнисс замерла за кулисами, укрывшись в тени технического навеса. На ней уже было облачение Сойки — то самое, в котором она прошла горнило войны. Глубокий черный цвет, алые акценты, стилизованное оперение на плечах. Теперь она была не человеком, а символом.

В её руках покоился лук — тот самый, с которого началась эта история. На поясе, в колчане, ждала своего часа единственная стрела. В нескольких шагах от неё застыла Джоанна. Она тоже была в черном, но без лишней мишуры — просто солдат. Под полами её плаща был надежно укрыт топор.

— Ты видишь его? — едва слышно выдохнула Китнисс.

— Нет, — Джоанна продолжала методично сканировать толпу. — Он где-то там, в этой каше. Но взгляд не цепляет.

— Быть может, он передумал?

— Не в его характере.

Внезапный рев фанфар оборвал их диалог. Резкий, пафосный звук прокатился над площадью, заставив тысячи людей замолкнуть и обратить взоры к помосту.

Из-за кулис вышла Койн.

Белоснежный костюм, безупречное серебро волос, лицо, застывшее маской ледяного триумфа. Она ступала властно и твердо, как подобает игроку, уверенному в каждом своем ходе. Следом за ней тянулась свита: министры в строгом темном, генералы в парадном мундире, ассистенты с планшетами. Полковник Рейес, возглавлявший Трибунал, шел бок о бок с ней, не снимая ладони с кобуры и непрестанно следя за периметром.

Они заняли свои места, и тишина над площадью стала почти осязаемой.

— Народ Панема!

Голос Койн торжественно вознесся над площадью, многократно усиленный мощными динамиками и подхваченный сияющими экранами. Он проникал в каждый дом, в самый дальний уголок страны — Плутарх приложил всё своё мастерство, чтобы эта трансляция стала вездесущей.

— Сегодня — день нашего великого триумфа!

Пространство взорвалось аплодисментами. Неистовые крики слились в единую звуковую волну, которая мощным валом прокатилась по рядам повстанцев.

Китнисс смотрела на эту ликующую массу, вслушиваясь в каждое слово. И ждала.

«Не предпринимай ничего, пока не увидишь меня».

Где же ты, Пит?

— Семьдесят пять лет мы влачили ярмо тирании!

Голос Койн вибрировал от праведного негодования. Она красноречиво живописала страдания дистриктов: изнурительный голод, бездонные шахты и каторжный труд. Она поминала детей, чьи жизни оборвались на Аренах — перечисляла номера Игр, приводила сухие цифры потерь, методично воссоздавая панораму былого ужаса.

Толпа внимала ей. Толпа жаждала верить.

— Семьдесят пять лет наши сыновья и дочери гибли ради их развлечения! Семьдесят пять лет мы томились в ожидании возмездия!

Койн мастерски выдерживала паузы. Её голос то взмывал к небесам, то опускался до доверительного шепота именно там, где это производило максимальный эффект. Китнисс невольно признавала: Койн — превосходный оратор. Быть может, в этом искусстве она превзошла даже самого Сноу.

Разница была лишь в одном: Сноу никогда не стремился казаться добродетельным. Койн же носила эту маску с пугающим совершенством.

— Сегодня веку тирании положен предел! Сегодня рождается новый Панем!

Очередной взрыв аплодисментов. Воздух содрогнулся от восторженных криков. Люди неистово скандировали: «Койн! Койн!» — и она принимала это поклонение как нечто само собой разумеющееся.

Китнисс замерла в тени, её пальцы до боли сжали лук. Единственная стрела ждала своего часа в колчане. Рука оставалась твердой, сердце отсчитывало ровный, размеренный ритм.

Развязка была близка.

— И ныне, — тон Койн изменился, обретя особую, почти сакральную торжественность, — мы провозглашаем акт окончательной справедливости. Символ того, что равновесие в мире восстановлено.

Пауза. Выверенная, театральная, заставившая площадь затаить дыхание.

Китнисс подобралась, словно хищник перед прыжком.

— Мы проведем заключительные Голодные игры! И их участниками станут дети Капитолия!

Площадь содрогнулась от неистового рева. Повстанцы заходились в восторженном крике: почти каждый из них оставил на Арене близких, лишился семьи или друзей. Семьдесят пять лет накопленной боли и бессильной ярости требовали выхода — и теперь им поднесли долгожданную плату. Месть, искусно облеченную в благородное слово «справедливость».

Жители Капитолия хранили гробовое молчание. Китнисс видела их отчетливо: застывшие островки тишины в ревущем океане