Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

волчьи шкуры. На поясах – топорики и ножи. Бороды, у многих с сединой, топорщились, словно вздыбленный мех. Увидав Руту, братья окружили ее. Покамест не приближаясь, они рассматривали и обсуждали невесту – негромко, с хохотками, передавая по кругу бутыль с мутной бражкой.

Рута мягко высвободилась из объятий Хелики и шагнула вперед. Взялась было посчитать, сколько братьев явились на свадьбу. Сбилась на седьмом.

Наконец один вышел вперед. Высокий, нестарый, с тонким лицом и толстым брюхом. Сжав Рутино плечо, он подтянул ее к себе и уткнулся в ложбинку на шее. Нос был холодный, влажный – не отличить от псиного. Громко втянув запах, Шубка прошептал – только для себя и для нее, не для других братьев:

– Такая же молоденькая и сладкая, как прошлогодняя Синеглазка. Да вот кровушка у тебя, видать, погорячее. Проверим.

«Вот он, диавол», – поняла Рута и тотчас разглядела маленькие рожки над вдовьим мысом.

Не выпуская ее плеча, диавол запустил свободную руку под полотенце и вытащил Хлебец. Рута бросила на него взгляд: глаза, рот – все исчезло. Жито как жито, ничего подозрительного, только бок надломлен. Стало немного жаль, что не успела попрощаться с попутчиком.

Диавол поглядел на хлеб и поморщился. Пальцы, сжимавшие плечо, пауком заползли на шею. Сдавили.

– Надкусанное не жру, – полыхнули чернь-глаза.

Рута вздрогнула и впервые в жизни взмолилась: «Господи, пожалуйста, пусть диавол не растопчет его, не выбросит его, не…».

– Так давай сюды, брат мой. – К свадебному угощению протянулись скрюченные стариковские руки. – Вам, молодчикам, лишь бы с девками кувыркаться. Никакого уваженья к традициям. О, с грибцами!

Хлеб упал в подставленные морщинистые ладони.

Шаркая и бормоча, старик ушел в тень. Оттуда по-прежнему неслись пьяные выкрики, похожие на лай, но никто больше не приближался. Похоже, старик был слишком голоден – потому и решился подойти.

– Придется тебя наказать, невестушка, – пропел диавол. – Хлеб испортила, напросилась. – И швырнул Руту оземь.

Мягко, бережно приняла листва. Ни веточка в спину не вонзилась, ни камень под голову не подвернулся. Будто кто-то расчистил и взбил лесную подстилку.

Тяжесть чужого тела придавила к земле. Рута сглотнула слюну, ставшую сухой и колкой, как хвойные иголки. Не угроза напугала ее, и не удар, и не то, что диавол уселся сверху – ни вдохнуть, ни шевельнуться. Он не отведает хлеба – вот что страшило больше всего. А до голенища, где припрятан нож, ей теперь не дотянуться.

Лицо покрыла испарина: то ли от внутреннего жара, то ли от горячего диавольского дыхания. Смрадное, едкое, оно отравляло не хуже яда. Желудок скрутило от боли, напоминая, что время на исходе. Диавол зашуршал ее юбками.

Кто-то взял Руту за руку. Скосила глаза: Хелика. Как и обещала, подруга осталась до конца. Вначале ее прикосновение было нежным и удивительно теплым, почти живым, а мгновение спустя пальцы стали холодными и твердыми. Пальцы ли? Рута сжала кулак.

– Преломим же хлеб, братья! – прокричал старик, и Серые Шубки поддержали его нестройным воем.

Зачавкали, запричмокивали. Матушкина выпечка пришлась братии по вкусу.

Растянув уголки рта, Рута от всей души прошептала:

– Угощайтесь.

Диавол замер и уставился на нее. Вспыхнула в глазах злая догадка, но лезвие ножа быстро погасило ее. Пронесся по лесу крик, хлынула кровь на Рутины щеки, но она уже ничего не слышала и не видела. Рута летела – прямиком в ту сказку, которую заслужила.

Не имей дела с Хозяйкой Рыб

Алексей Провоторов

«Не имей дела с Хозяйкой Рыб, если тебе нечего ей подарить».

Старая истина, каждый не раз слышал её, или читал, или изрекал сам, с видом мудреца.

Мы спешились минуту назад, замученные кони упали на влажный песок. Пахло солью и далью.

«Не смотри долго на Хозяйку Рыб, иначе она будет стоять перед глазами до конца дней. И конец этот может быть недалёк».

Солнце садилось, тонуло в море, как раненый зверь, закат кровью разливался по сизой воде, пена казалась золотом. Море толкало золото на берег и загребало обратно. Хозяйка Рыб стояла в воде, не ступая на сушу; её конь не вынимал копыт из прибоя, мокрый, черный, лоснящийся, он имел форму только спереди, а сзади смолой утекал в воду. Скалил загнутые зубы. Он выглядел как глубоководная рыба, вышедшая на берег. Известно, что в толще вод он имеет другую форму. Известно так же, что он быстрее любого другого существа в море, даже рыбы-парусника. Ты ни за что не уйдёшь от Хозяйки Рыб.

«Не имей с ней дела при полной луне, когда лунная дорожка ложится на мокрый песок – иначе ты можешь уже не сойти с неё, а она короткая и ведёт в воду».

Нас оставалось мало, втрое меньше, чем отправилось сегодня на рассвете в туман. Мы ударили в бок конвою прежде, чем Валь де Маар, вундермейстер Короны, наложил бы на груз свои лапы. Мы справились, успели, захватили, ушли. Мои люди были готовы пойти за меня и в огонь, и в воду, и даже в Квадратный лес. Это стоило нам ещё потерь, но мы срезали путь, выгадали время.

Я понимал, Валь де Маар с отрядом уже летит по нашим свежим кровавым следам. Я знал его, он был страшен и в покое, а во гневе стократ.

Я стоял на сухом берегу, люди мои держались у меня за спиной, никто не прятал оружия, и я не мог их винить.

– Чего звал, – спросила Хозяйка Рыб, пока кровь жертвы ещё мутила прибрежную пену. Обычно для такого нанимали колдуна, но я сам умел.

Надеялся, что умел правильно. Роза-Лина, огонь души моей, понимала в этом лучше.

– По добру не звал бы тебя ни за что, – сказал я, и Хозяйка улыбнулась довольно. Блеснули жемчугом мелкие зубы, я не успел заметить, острые или нет.

– Так и надо. По добру мы с вашим людом и не видимся. Когда в море идёте, не рады меня видеть, когда ко дну идёте – рады.

– Ты тоже не слишком сияешь при виде нас.

– А что в вас хорошего?

– Твоя дочь считала иначе.

Хозяйка Рыб подалась вперёд, наклонила голову. Алое блеснуло в костяной игольчатой короне, алое плеснуло в глазах, и это не был закатный свет. Конь её шагнул вперёд, я – назад. Мои люди, я чувствовал, тоже отступили на шаг. Все четверо. Я сжал кулак, разжигая Знаки. Стоять, пока стоять.

«Разговаривай с Хозяйкой Рыб в закатный час, пока солнце на небе, долго говорить не давай, близко не стой».

– Зачем звал, Джек