Позиция Сомина - Павел Смолин

— Ребят, чего это товарищи глыбами швыряются, а мы молчим?

Усевшись обратно на корточки, она продолжила работать, демонстрируя достойный предыдущих «дуэлянтов» уровень чтения:

— Дым от костра струёю сизой стелился по ветру в полях…

После нее выступил стриженный под каре парень из ее бригады. После — наша девушка с русыми кудряшками, Марина. Дальше соревнование стабилизировалось — по одному стиху на бригаду. У меня тряслись руки, и это не от холода — я знал, что неизбежно мы придем к…

— А чего это Юра молчит? — спросила Люда и хихикнула. — Вчера Надьку-то весь вечер под высокую лирику лапать лез!

— В самом деле! — подхватил усатый. — Нехорошо, Сомин — ты отмалчиваешься, а товарищи отдуваются! Похмелье права от коллектива отставать не дает.

Успел узнать: Виктором его зовут. Ну а я нервничаю, но готов — школьную программу после Маратова «Онегина» никто не читал, поэтому, собравшись, я начал декламировать Симонова, стараясь не торопиться, контролировать дыхание и впечатывать картошку в ведро для ритма.

— Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…

Стихотворение я помнил не целиком, но сейчас поэмы читать и не нужно: это соревнование, а не бенефис, достаточно первых шести строф. Концентрируясь на стихе, я почти не замечал окружающего мира, но когда замолчал, увидел на себе одобрительный взгляд блондина-Кости и удовлетворенный — усатого Виктора.

— Вчера-то поталантливей был! — подколола меня «кудряшка»-Марина.

— Оно и понятно — любовь! — заметил рыжий.

Обе бригады заржали, а я пожал плечами и вернулся к картошке — право не отсвечивать дальше куплено, и мне приятно, что «арыец» за меня вступился:

— Чего заладили одно да потому? Мы здесь глыбами кидаемся, а не картошкой в оступившегося товарища. Юра, между прочим, получше тебя выступил, Соколова!

— Правда, Марин. Так все шутки про высокую Юркину любовь раньше времени потратим, — дипломатично поддержала объект воздыханий «косичка»-Люда.

Поэтическое состязание возобновилось, и закончилось к часу дня, когда мы зафиксировали «дружескую ничью» и устроили обеденный перерыв на дальней части поля с классической печеной в золе картошкой. После обеда подуставший за утро народ разморило, поэтому остатки поля мы «добивали» молча, закончив к половине пятого. Здесь состоялось короткое подведение итогов:

— С преимуществом в одно ведро соревнование выигрывает третья бригада. Бригадир — Виктор Лапшин!

Приза нет, но все равно приятно, что я «не подвел коллектив». Вдвойне приятно стало, когда Витя подвел внутрибригадные итоги:

— Молодец, Юра! Ударным трудом свой проступок искупил, больше всех собрал! А ты, Марат, — посмотрел на рыжего. — Собрал даже меньше девчат. На Сомина равняйся — ты же тоже деревенский!

Рыжий залился краской даже несмотря на отсутствие общественного порицания — всем было пофигу, потому двужильные советские филологи похватали ведра и с ними бодрым шагом направились в лес за полем — грибов с собой в город набрать. Отставать от коллектива передовикам нельзя вдвойне, поэтому с ними отправился и я.

Ведро — в левой, чистой, но черной, потому что в поле это не отмыть, руке, в правой — березовый «посох», которым я раздвигаю папоротники и машу пред лицом, сбивая паутину.

Идем цепью, метрах в сорока друг от дружки, под командованием бригадиров и рыжей девушки из соседней бригады: она староста, Ира Ковалева. Еще я узнал, что усатый Витя — член профкома, и для меня в целом полезно, что он живет в моей комнате. С нами живут еще Марат и Костя — нашу четверку очень трогательно не стали разлучать, поселив в доме Афанасия Михалыча.

Срезав четвертый за двадцать минут поисков подосиновик (еще в ведре небольшая семейка опят и одинокий рыжик), я наклонился за сыроежкой. Хаос в голове стал тише, головная боль и усталость приглушили эмоции, и я понял, что смирился. Не знаю почему, но уверен, что обратно меня не перекинет. Сибирь, берег реки Мана — реки пока не видел, но в разговорах упоминалась — леса близ Берети, двадцать третье сентября 1969 года — вот здесь я теперь живу и буду жить.

Колхозник Юра, восемнадцать лет, будущий учитель русского языка и литературы. Хорошо, что Юра смог поступить в институт — я мог бы прийти в нем в себя (!) в казарме бравой Красной армии. Впрочем, может оно и к лучшему — там у меня были бы более понятные перспективы на ближайшие годы.

О, еще две сыроежки!

Гадать что, как и почему смысла нет, а жить нужно. Прямо сейчас все неплохо — молча вкалываем, я похмельный, но уже искупивший. Впереди — филфак. В прошлой жизни толком поучиться очно не получилось, но программа не больно-то изменилась. Но так или иначе я почти все забыл, придется очень много корпеть над учебниками. Хорошо, что это сейчас всецело поощряется.

Отправляйся в ведро, рыжик.

Дальше… Не знаю, что дальше. У Юры есть родители, есть те же соседи по комнате, которые точно заметят перемены. На похмелье списать уже не получится. Если начнутся вопросы, попробую заявить, что эта пьянка так сильно повлияла, что я взял на себя обязательство стать образцовым педагогом.

— Юра! — позвал меня идущий слева Марат.

— Люда! — позвал я идущую справа девушку.

— Витя! — позвала она.

— Надя! — позвал он.

Удивительно — я ощущаю себя инопланетянином. Совсем другие люди. Пьянки, любовь, картошка — это то же самое, но в конце 80-х и тем более в 90-х никто в поле «глыбами кидаться» бы не стал. И то, как они говорят — чисто, без единого мата, и даже подколки какие-то менее обидные, что ли… Сложно понять ту смесь чувств, которая продолжает бурлить в душе. Так, бревно… Повезло — три десятка опят.

Сбор грибов закончился в половину девятого, когда солнышко начало прятаться за кромки деревьев, и пришлось возвращаться на поле.

— На картошку все силы ушли видать! — подколол меня Марат, когда мы принялись мериться уловом, и выяснилось, что я собрал меньше всех — едва треть ведра. — Ниче, мы товарищей в беде не бросаем, — сыпанул из своего, полного с горкой, ведра.

Получилась почти половина.

— Кто картошку, кто грибы — на то товарищи и нужны, — добавил из своего, тоже полного, Костя.

Три четверти.

— Ну, по ведру на брата набрали, — поделился и Виктор.

Чуть ниже кромки получилось. В душе что-то шевельнулось. Трогательно.