Сестра моя - Иви Тару

Венрад, который от своего роду давно оторвался и тем не менее не пропал, не сгинул, лишь молча согласился. Елага же туго запеленала девочку, чему та была не особо рада, закряхтела обижено, надула крошечные губки.

‒ Ш-ш-ш... ‒ забаюкала старуха, качая дитя на локте руки, лицо ее просветлело, даже морщины разгладились. ‒ Баю-бай, баю-бай, Радомила засыпай... придет серенький коток, принесет мышей пяток...

Венрад чуть слышно рассмеялся, одно радовало: похоже, бабка признала за девочкой ее имя. Когда девочка уснула, Елага вернула ее в зыбку, оглядела тесное помещение избы.

‒ Тяжело тебе без женщины будет, Венрад.

В ответ Венрад лишь брови поднял в изумлении. Не он ли сватался к Елагиной правнучке? Давно, правда. Через год, как пришел в Лосинки. От всего рода тогда осталось человек двадцать, включая Елагу. Сама ведунья была правнучкой Буряты, пришедшего в эти места и вкопавшего первый столб с изображением лосиной головы. Макошь и Велеса и прочих богов лосинцы чтили, но считали, что боги где-то там, в Прави, а мать-лосиха тут, буквально за соседней осинкой. Правда, эта вера не очень-то им помогла в неурожайный год. Венраду они были благодарны, но Ивенку, коренастую и плоскогрудую, в жены не отдали. Не уверены вполне были, не навий ли дух в образе Венрада к ним явился. Ну и что с того, что от смерти спас? Может, в том и есть коварный замысел. Потом, когда к пришлому охотнику привыкли, уже и не прочь были Ивенку или еще кого ему спихнуть, но теперь охотник и сам не хотел. Какое-то чувство подсказывало ему, что не стоит в этой дыре корни пускать.

К людям лосинцы выходили нечасто: весной купить нужное, осенью продать излишки, да снова купить припасов на зиму. Нуждались лосинцы в основном в хлебе, так как на полях, отвоеванных у леса, рожь и пшеница росли плохо, а хорошо росла лишь репа да горох. Некрасивых лосинских девок замуж брали неохотно, да и они в свой род принимали со скрипом. Бывало, что девка, так и не дождавшись сватов, измаявшаяся от неутоленной тоски по своей семье, пропадала в лесу. Венрад подозревал, что просто сбегала баба от такой жизни, решая, что уж лучше в холопках у чужого рода, чем вековухой за печкой век коротать.

‒ Во что дитя завернуто было? ‒ спросила Елага, вырвав Венрада из оков памяти.

Увидев рубаху, не смогла скрыть удивления. Тонкое полотно с дорогой вышивкой по горловине и рукавам явно принадлежало старому и почетному роду. ‒ Знаки Мокоши вижу и чаши, ‒ кривой палец Елаги скользил по ткани, обводя узоры. ‒ Если постараться, можно и мать по этому рисунку найти. Не думал?

‒ Что ж за мать, что дитя в лесу бросила? ‒ буркнул Венрад.

‒ Разные случаи бывают, ‒ многозначительно произнесла Елага.

Венрад промолчал и лишь после ухода Елаги вспомнил, что слышал о том древнем обычае, ныне уже почти забытом, отдавать богам девицу или дитя. Сейчас, хоть и реже, но в тяжелую годину боги могли потребовать особую жертву, человеческую. Так вот что за дитя он нашел? Отнял у какого-то божества или духа лесного его законную добычу? А как же волки, что дитя сберегли, не дали замерзнуть? Не потому ли Елага пророчила беды и несчастья на головы лосинцев, что решила, что Венрад жертвенного младенца домой принес?

Детство в родном доме Венрад помнил плохо, даже имени своего он не знал, того, что дали ему родители при рождении. Ему было пять, когда его деревню разорила ватажка лихих людей, все пожгли, пограбили, забрали в полон тех, кто не успел в лесах укрыться. Тогда он последний раз видел мать, лицо ее со временем стерлось из памяти, оставив лишь очертания фигуры в запоне поверх рубахи и повойнике на голове. Среди прочих полонянок матери не было, видимо, она погибла во время нападения. Если бы он остался среди своих родичей, которых обычно продавали на южных базарах, то за время пути, может, успел бы запомнить хотя бы название родных мест, но его на одном из волоков выкупил нурманский конунг Хардлейв, забрал к себе в усадьбу на берегу Вольского моря, он же и имя дал, видно, чем-то глянулся ему черноволосый и темноглазый мальчишка.

Венрад вскоре выучил язык, научился огрызаться на ровню и уважать старших, чтить богов. К тому же своих родных богов Венрад по малолетству не очень помнил, но с возрастом, общаясь в походах конунга, то с одним славянином, то с другим, кое-что узнал и заодно решил, что богу без разницы, называют его Тором или Перуном. Мечтал Венрад лишь об одном, чтоб жить вольно и не иметь над собою хозяина.

Венрад коснулся подвески из когтя медведя на груди. Живя в нурманском поселении, он научился метко стрелять из лука, метать нож, биться на топорах и мечах. Изучил повадки животных, постиг тайны охоты. Конунг со своей дружиной часто по лесам разъезжал, утиц стрелял, на медведя хаживал. Венрад со временем мог бы войти хирдманом в его дружину. Иной судьбы он тогда для себя не видел, но у богов были на него другие планы.

Медведя они завалили тогда знатного. Двум собакам зверь животы распорол, прежде чем охотники его на рогатины подняли. Потом тушу разделывали, Венрад смотрел на лапы, каждая с его голову, на ногти длиной в палец взрослого мужчины, и в голове словно голос прозвучал: "Возьми коготь, он твой. Бери".

А через два дня, когда Венрад спал, к нему пришел медведь. Венрад даже не удивился, испугаться тоже не успел.

‒ Иди, Венрад, сын мой, на Мистну, там судьба твоя, ‒ прорычал он и коснулся острым когтем лица парня.

Венрад проснулся рывком, свалился с лавки, на которой спал, ушибся, рассек кожу на щеке, как раз там, где прикоснулся медведь. Старый Роган, услышав про сон, уверенно заявил, что приходил к нему дух-покровитель. У каждого, мол, такой есть. У Рогана вот сокол, у Хардлейва, по слухам, ‒ росомаха. Венрад от его слов отмахнулся, но чувство тревоги и ожидания каких-то перемен не оставляло.

Он долго думал о своем сне и не понимал, что он значит. Про реку Мистну он слышал, но не более. Иногда ему казалось, что сон пустой или навеян излишне выпитым пивом. Но через