Криминалист 7 - Алим Онербекович Тыналин

мне в мастерскую. Без предупреждения, без звонка. Просто стоял в дверях, высокий, худой, в черном пальто, щетина на подбородке, глаза красные. Пахло виски. Он вошел, не спросив. Прошел вдоль стены, посмотрел на холсты, у меня стояли три незаконченных, для Шоу, и шесть моих, настоящих. Рейн посмотрел на все. Молча. Ни слова не сказал. Потом повернулся и ушел. Закрыл дверь тихо, как будто не открывал.

— И ты понял, что он знает.

— Да. Без слов, просто так. Человек, рисующий тридцать лет, отличает собственную руку от чужой с первого взгляда. Ему не нужен ни Финч с лупой, ни ваша лаборатория с приборами. Он просто посмотрел и увидел. И ушел.

— Что было после этого?

— Ничего. Шоу не перезванивал неделю. Потом позвонил как ни в чем не бывало, попросил следующую работу. Я спросил: «Рейн знает?» Шоу ответил: «Все улажено.» Больше я не спрашивал.

Пауза. Вессон расцепил пальцы, сжал кулаки, разжал снова.

— Последнее полотно я отдал «Тони» в августе. Потом двадцать третьего сентября, открыл «Нью-Йорк Таймс» и прочитал некролог. Шесть строк. «Виктор Рейн, 47 лет, художник-абстракционист, скончался в Нью-Йорке, причина смерти устанавливается.» На следующий день другая заметка, про передозировку и самоубийство. Я перестал отвечать на звонки. Шоу звонил четыре раза за две недели. Я не поднимал трубку.

— Почему?

Вессон посмотрел на меня.

— Потому что я увидел шесть строк в газете, агент Митчелл. Человек, рисовавший тридцать лет, от которого зависела вся схема, шестьсот тысяч оборота за три года, вдруг глотает снотворное через две недели после того, как пришел ко мне и увидел подделки. — Пауза. — Я не дурак. Я иногда умею раскинуть мозгами.

За окном на Гарден-стрит грузовик с надписью «Хобокен Лондри Сервис» остановился у соседнего дома, водитель вытащил тюки с бельем и понес к двери.

Я перевернул страницу блокнота. Последний вопрос.

— Карл. Ты вроде бы сотрудничаешь с нами. Это засчитается тебе, и я позабочусь, чтобы прокурор это знал. Но сначала мне нужно от тебя одно, подписанные показания. Прямо сейчас. Все, что ты рассказал, теперь ты должен написать на бумаге, поставить подпись и дату.

Вессон кивнул. Без сопротивления, без торга, без слов «мне нужен адвокат». Человек, три года молчавший, наконец говорил, и ничто не могло его остановить.

Он сел к столу, сдвинул в сторону тюбики с краской и банку с кистями, положил чистый лист бумаги и начал писать, от руки, четким печатным шрифтом. Страница за страницей, пятнадцать листов, сорок минут. Вессон написал каждый, медленно, беззвучно шевеля губами. Подписал внизу последней страницы, рядом с подписью стояла дата, октябрь 1972.

Я убрал показания в портфель.

Фишер позвонил на следующий день, в десять утра. Я сидел за столом в вашингтонском офисе, перечитывая показания Вессона и составляя хронологию событий. Зазвонил телефон, я снял трубку.

— Агент Митчелл. Это Фишер. Все готово. — Голос у него был другой, чем до этого, не усталый, а напряженный, как у человека, получившего ответ, которого он не хотел видеть. — Я получил два образца. Ткань печени и ткань почки. Анализ на секобарбитал и этанол, раздельно, с определением концентрации на грамм ткани. Стандартный метод, газовая хроматография с пламенно-ионизационным детектором, тот же, что для крови, только с пересчетом на массу.

Он помолчал еле слышно дыша в трубку.

— Секобарбитал в крови, из первоначального протокола четыре и два десятых микрограмма на миллилитр. В ткани печени одиннадцать и восемь десятых микрограмма на грамм. В ткани почки семь и три.

— Соотношение?

— Печень к крови два и восемь. При одновременном приеме барбитуратов и алкоголя ожидаемое соотношение от одного и пяти до двух. Два и восемь значительно выше нормы. Печень накопила больше секобарбитала, чем следует при параллельном метаболизме с этанолом.

Он снова помолчал и продолжил.

— Теперь второй образец. Этанол в крови ноль целых двадцать восемь сотых процента. В ткани печени ноль целых девять сотых. Соотношение ноль и три. При одновременном приеме ожидаемое от ноль и пяти до ноль и восьми. Ноль и три значительно ниже. Печень уже переработала основную часть алкоголя к моменту смерти.

Он зашуршал бумагами.

— Картина ясна, алкоголь метаболизировался раньше, чем барбитураты. Это означает одно из двух. Либо человек выпил виски за час-полтора до приема таблеток, что противоречит обнаруженной сцене, где бутылка и упаковка «Секонала» стоят рядом на столе, подразумевая одновременный прием. Либо барбитураты поступили в организм вместе с алкоголем, растворенные в виски, но в форме, замедляющей всасывание, например, в капсулах, частично растворенных, выпавших на дно бутылки. Человек пил виски, не зная, что пьет яд.

Фишер заговорил глухим голосом.

— Агент Митчелл. Второй вариант более вероятен при таком профиле. Человек не принимал таблетки и виски по отдельности. Кто-то растворил «Секонал» в бутылке заранее. Тридцать капсул, каждая по сто миллиграмм, три грамма секобарбитала в кварте виски. Достаточно, чтобы убить, не вызывая немедленной рвоты, потому что виски маскирует горечь, а барбитураты растворяются медленно, постепенно высвобождаясь по мере того, как человек пьет.

Пауза.

— Это убийство, — сказал Фишер. — Вы были правы, специальный агент Митчелл.

— Я знал с первого дня, — сказал я.

Фишер помолчал. Потом ответил:

— Я перепишу заключение. Новая квалификация, убийство путем отравления. Секобарбитал, введенный в алкогольный напиток без ведома жертвы. На основании тканевого анализа и несоответствия метаболических профилей. Нью-йоркская полиция получит копию. Дело будет пересмотрено.

— Спасибо, доктор. Жду ваше заключение.

Я положил трубку. Когда получил бумагу, отправился к Томпсону со всеми собранными документами.

Томпсон прочитал заключение Фишера, показания Вессона и экспертизу Чена. Прочитал молча, не перебивая, держа в зубах незажженную сигару. Потом сказал:

— Возьми Маркуса. Организуй наблюдение за галереей. Мне нужно знать, с кем Шоу общается, когда думает, что его не видят.

Мы так и сделали.

Мэдисон-авеню, верхний Ист-Сайд. Не Анакостия с ее промзоной и пустыми складами, не Петворт с кирпичными таунхаусами и продуктовыми на углу. Мэдисон-авеню это территория, где припаркованная машина с двумя мужчинами в костюмах привлекает внимание в первый же час, потому что швейцары, консьержи и полицейские патрули знают каждый автомобиль в радиусе квартала.

Поэтому Маркус предложил другой подход, пешее наблюдение, посменно, в гражданской одежде, меняя позицию каждые два часа. Утренняя смена у кофейни «Лексингтон» через дорогу, столик у окна, газета и чашка кофе.

Дневная смена на скамейке в Центральном парке на пересечении с Семидесятой, бинокль «Бушнелл» в кожаном чехле, как у орнитолога. Вечерняя смена в баре «Данмайр» на углу Шестьдесят девятой, стойка у окна.

Маркус взял утренние и дневные сасы, я вечерние. Кроме того, нью-йоркское отделение предоставило